У нас:
 
художников: 3453
карикатур: 46545
мнений: 654968
 
Наши друзья
 
 
 
Главная | Карикатура | О себе и не только (ч.1)
Не раз я пытался осмыслить себя: откуда я произошел как карикатурист, шаржист? Хорошо помню, как в последнем классе наш преподаватель рисунка Николай Николаевич Кузнецов дал задание – сделать шарж. И вот тут как будто кто-то шепнул мне, что здесь лежит моя судьба...


Моя родина – это Старосадский переулок в Москве, дом 5, где сейчас находится Московский союз художников. До революции в этом доме жили родители моей мамы, потом там жили и мои родители. В семье никто искусством не занимался, мама Тамара Герасимовна Мочалова – домохозяйка, папа Георгий Михайлович Мочалов – инженер Министерства электротехнической промышленности. До войны он был метростроевцем, строил первую линию метро от Сокольников до Парка Культуры. Сохранилась дореволюционная фотография, на которой во дворе перед окнами нашего дома стоят родители моей мамы с соседями и родственниками. Так что я усматриваю некую связь между местом, где вырос, и моей профессией – кто-то все же направил меня по этому кругу, от места рождения до творческого союза, членом которого я состою.



Отца призвали в армию задолго до событий 1941 года, а затем он прошел всю войну, от Москвы до Берлина. Получил два ранения, слава Богу, вернулся живым. Вскоре родился я, 21 мая 1948 года. Хорошо помню свой двор, в котором проводил много времени с ребятами. Мы сами мастерили самокаты, на которых катались все без исключения, играли в футбол, причем не только между собой, но и с пожарными из части, расположенной поблизости. Пришло время, и я пошел в школу № 661 в Колпачном переулке, там же учились и мои дворовые приятели. Двор у нас был очень пестрый, в одной компании «варились» все – и хулиганы, которые периодически сидели в тюрьмах, – время было послевоенное, – и очень способные ребята из интеллигентных семей – Слава Фурсов, Женя Грин, Миша Герман, а один из них, мой друг детства Валерий Панов, впоследствии стал профессором, доктором химических наук, действительным членом международной инженерной академии, Советником Всемирной организации здравоохранения, к сожалению, не так давно умер…

В детстве больше всего на свете я любил футбол. Тем не менее еще до школы начал рисовать, судя по всему, у меня что-то получалось, потому что папа взял меня за руку и отвел в изостудию Дома пионеров на Покровке, 22 (тогда улица Чернышевского). В изостудии преподавала старушка Елена Александровна Иванова, которая, наверное, разглядела во мне художественные способности и с удовольствием занималась со мной. В огромном количестве я рисовал кубы, шары, всевозможные гипсовые модели, натюрморты, порой весьма скучные. И вдруг Елена Александровна предложила мне написать гуашью композицию на тему сказки для Всесоюзной выставки детского творчества. Мне было 11 лет. Сохранился каталог выставки 1959 года, где указана и моя работа. Выставка проходила на Кузнецком мосту, 11. Так я стал участником первой выставки в своей жизни.

Шло время, я рисовал. В один прекрасный день Елена Александровна пригласила на занятия моего папу и порекомендовала отдать меня учиться в Московскую среднюю художественную школу при институте им. В.И. Сурикова. Мы подали документы, я успешно прошел конкурс и поступил, закончив к тому времени уже пять классов обычной школы.

В художественной школе училось много ярких талантливых людей. Мне особенно повезло, потому что я попал в очень сильный класс. Из моих одноклассников вышли известные художники, в том числе Евгений Максимов, Юрий Назаров, Владимир Арефьев, ныне члены Российской академии художеств, Геннадий Спирин, необыкновенно талантливый, один из лучших в мире иллюстраторов детских книг, Елена Качелаева, ныне главный художник театра им. Гоголя. Кстати, я и сейчас считаю, что Качелаева – выдающийся акварельный мастер. Она мечтала стать театральным художником и стала им, но ее акварели даже в школе всегда являли собой событие. До сих пор уверен, что мир потерял в ее лице талантливейшего акварелиста. Со мной учились также Сергей Волхонский, мой школьный товарищ и друг по жизни, Алексей Сысоев, Алексей Ганин, Виктор Сидорин, Марина Афанасьева и другие, ставшие замечательными художниками. В параллельном классе – Наталья Орлова, известный художник-мультипликатор, Виктор Вольский, театральный художник, и еще много других замечательных мастеров. Обстановка в школе была творческая, мы все учились друг у друга. Обычно в конце учебного года устраивалась выставка работ учащихся всех классов, и можно было, не торопясь, внимательно посмотреть, кто что умеет делать. Коллектив учеников отличался неоднородностью, но впечатлял своими способностями. Помимо москвичей у нас учились ребята из разных городов Советского Союза, они жили в интернате, который располагался в здании школы. Сама школа находилась напротив Третьяковской галереи в Лаврушинском переулке. Это было четырехэтажное здание, уже во время моего обучения надстроили пятый этаж, где разместились классы для занятий живописью.

В школе я учился посредственно. В живописи не блистал, рисунок удавался больше. Всегда с благодарностью вспоминаю почти всех своих школьных учителей, все годы старался с ними поддерживать связь, к сожалению, многие уже ушли из жизни, но с теми, кто остался, вижусь и сейчас. Это Оскар Александрович Гинзбург, учитель литературы, который до сих пор преподает, и два художника – Юрий Сергеевич Авдеев, который у нас вел рисунок, а сейчас работает в текстильном институте, и Юрий Викторович Гусев, преподаватель живописи. Иногда мы встречаемся. Юрию Сергеевичу я благодарен до сих пор, потому что именно он научил меня чувствовать и «лепить» объем гипсовых фигур, никогда не забуду, как он учил нас штриховать. Навыки штриховки, полученные от Юрия Сергеевича Авдеева, пригодились мне в течение всей моей дальнейшей профессиональной жизни.

Обучение в художественной школе длилось 7 лет, так что в общей сложности я проучился 12 лет, закончив среднее образование в 19. У нас отводилось шесть часов на специальные предметы: живопись, рисунок, композицию, остальное время – на общеобразовательные предметы. Начинали в 8.30 и заканчивали после четырех. Во время двух больших перемен – по 25 минут – мы бегали в Третьяковку. В то время все поголовно увлекались Врубелем. Но мне нравилась и наша классическая русская живопись, передвижники, Саврасов, Левитан, Суриков, Репин, их картины в Третьяковке для меня тоже были «школой».

Неожиданно кто-то из ребят принес альбом, вокруг которого тут же столпился народ. Я подошел и поверх голов увидел то искусство, которое меня просто ошеломило, – это был Сальвадор Дали, тогда, можно сказать, запрещенный художник в Советском Союзе. Альбом был плохонький, с репродукциями отвратительного качества, но благодаря ему я понял, что можно мыслить, думать и изображать по-другому, а не только как нас учили. До этого я даже не представлял, что существует другое искусство. Творчество Дали для меня стало потрясением, как будто мне гвоздь в голову вбили. Очень долго я не мог забыть этого художника. Годы спустя, когда появилась возможность познакомиться с ним поближе, я отправился в его дом-музей в Фигейросе, изучил, насколько мог, его творчество, прочитал о нем книги, посмотрел фильмы, и он стал мне представляться уже несколько иначе. Стало понятно, что это яркий человек в искусстве, но не такой однозначный, как кажется. В определенной степени, явление «Сальвадор Дали» – это бизнес, умение продавать себя и извлекать немалую коммерческую выгоду из своего творчества.

Не раз я пытался осмыслить себя: откуда я произошел как карикатурист, шаржист? Хорошо помню, как в последнем классе наш преподаватель рисунка Николай Николаевич Кузнецов дал задание – сделать шарж. И вот тут как будто кто-то шепнул мне, что здесь лежит моя судьба, – рисунок у меня получился, может быть, более удачно, чем у других. Раньше я и не знал о существовании такого жанра в искусстве. После этого мои занятия пошли успешнее, видимо, я внутренне, хотя и не отдавал себе отчета, как-то определился.

Вспоминается и другое. В моем родном доме в Старосадском переулке, уже начав посещать изостудию, я как-то забрался на чердак. Хлам, стекла, крысы, сломанные велосипеды, голуби летают. И все же, как оказалось, чердак старого купеческого дома хранил немало ценных вещей, среди которых в темноте и пылище я разглядел связку журналов. Это оказалась подшивка еще довоенных журналов «Крокодил». В детстве я обожал собирать всякий хлам, гуляя во дворе, обязательно подбирал болты, гайки, камни, стекла – все, что попадалось под ногами, поэтому и притащил в квартиру подшивку, очистил ее от пыли и грязи и стал рассматривать. К моему удивлению, меня невероятно захватили рисунки «Крокодила». Тогда и состоялось мое первое знакомство с творчеством выдающихся художников, о личном знакомстве с которыми я не мог и мечтать: Борис Ефимов, Кукрыниксы, Аминадав Каневский, Иван Семенов, Михаил Черемных, Константин Ротов, Юлий Ганф, Борис Пророков, Лев Бородаты... Они тогда уже были мэтрами! Ефимов родился в 1900 году, из Кукрыниксов – Крылов в 1902-м, Куприянов и Соколов 1903-м, так что в 1955 году они были уже признанными мастерами. Мне настолько понравились иллюстрации в этих журналах, что я стал их просто перерисовывать в тетрадь с листочками в клеточку. Наверное, тогда во мне и родился этот интерес к шаржу и карикатуре. Прекрасно помню подборку шаржей на советских композиторов – Д. Кабалевского, С. Прокофьева и других. Я их перерисовал и повесил на стену, это была моя домашняя выставка.

Увлечение через какое-то время прошло и всплыло уже только в конце обучения в художественной школе, когда я получил задание нарисовать шарж. Сработал механизм подсознательной памяти. Но в это время я уже умел рисовать, мог строить форму, объем, пространство, пропорции, поэтому и шарж получился довольно удачно.



Школа закончилась, встал вопрос, что делать дальше. Не знаю, как это получилось, но почему-то в школе мои преподаватели живописи считали, что живописца из меня не выйдет. Забегу вперед, сказав, что после школы я не прикасался к краскам 35 лет, с 1967-го по 2002 год, когда вдруг обрел уверенность в том, что могу работать как живописец. До этого я просто боялся открыть тюбик, у меня сформировался комплекс неполноценности, что никогда не смогу хорошо писать живописные работы… В результате, когда встал вопрос о выборе профессии, я решил, что буду графиком. Поступление в Суриковский институт уже не рассматривалось, и я решил поступать в полиграфический на факультет книжной графики. Экзамены я не смог сдать ни на дневное, ни на вечернее отделение. И запомнил, что как раз в те дни в «Комсомольской правде» была опубликована статья под названием «30 сребреников» о преподавателях полиграфического института, которые брали взятки. Поступил я в полиграфический только на четвертый год.

Один из моих приятелей работал на фабрике «Гознак» художником-оформителем и предложил мне поступить на фабрику гравером печатных форм. После школы мне показалось это невероятно интересным. Тогда главным художником «Гознака» был Иван Иванович Дубасов, известный человек, автор эскизов почти всех советских бумажных денег и один из авторов герба СССР. Тогда ему было уже лет 70. Я отнес на «Гознак» свои школьные рисунки, меня сразу приняли. Так я стал учеником гравера печатных форм.

За два с половиной года я прошел курс трехгодичного обучения. Это было производственное обучение, то есть я ходил на «Гознак» как на работу каждый день, получал зарплату 60 рублей. Меня обучала гравюре мастер производственного обучения Татьяна Михайловна Никитина. С ней, ее мужем Валентином и сыном Владимиром, художниками, которые тоже работали на фабрике, мы дружим до сих пор. Позже Владимир стал главным художником «Гознака». Так я начал работать в стиле классической резцовой гравюры. Не знаю как сейчас, но тогда молодых сотрудников фабрики обучали на лучших образцах мировой гравюры. На «Гознаке» была собрана прекрасная библиотека, и я не уставал смотреть на великое искусство немецких, английских, французских и, конечно, русских граверов.

Меня невероятно увлекла работа гравера, но я не оставлял мысли о дальнейшем обучении. Однако в институт мне удалось поступить лишь в 1970 году, и то на заочное отделение. Между тем, я закончил обучение на «Гознаке», стал работать гравером печатных форм: гравировал на металле марки – их у меня сделано четыре. Работал не как художник, а как гравер, то есть исполнял марку в материале по чужим эскизам.

Думаю, нужно обладать определенным характером для работы художника-гравера – ведь требуется невероятное терпение и усидчивость, чтобы три-четыре месяца потратить на создание одной марки! Ведь что такое сделать марку? Чтобы нанести одну единственную точку на стальной пластине, из множества которых потом составится изображение будущей марки, место для будущей точки надо сначала с обратной стороны пластины подрезать под определенным углом. Потом это же место – подрезать с лицевой стороны, чтобы надрез уже приобрел форму. И когда краска в него попадет, то на этом месте получится точка. Если я подрежу место для точки под искаженным углом, то краски в этом месте не окажется. Невероятно кропотливая и сложная в техническом отношении работа!

Для того чтобы оригинал марки размножить, его требуется сверху залить гальваникой. Поэтому надо сделать форму. Когда ее наложишь на рисунок, она должна строжайшим образом соответствовать каждой точке изображения, иначе ее просто вырвет. Сам рисунок, как я уже сказал, делается на стали, а форма – на меди. Поэтому нельзя ошибиться.

Берешь пластину, полируешь ее до зеркального блеска, наносишь абрис всего рисунка. Каждый штрих сначала рисуешь иголочкой – иголку еще можно заполировать в случае ошибки, но штихель уже нельзя. И только когда сделал штриховку иголкой, начинаешь штриховать штихелем. Все линии должны наноситься под углом 45 градусов. Иначе получится некрасиво.

Дышать нельзя, только замереть и, затаив дыхание, провести линию. Потом делаешь пробный оттиск, где-то приходится усилить штриховку. Главное, здесь нельзя переборщить, потому что исправить сделанное невозможно. Однажды во время работы со штихелем со мной произошла настоящая катастрофа, которую я запомнил на всю жизнь. Обломился кончик штихеля, штихель мой подскочил и… прорезал изображение лица. Все, пришлось начинать работу заново. Гравюра – штука слишком серьезная.



Пока работал на «Гознаке», я ходил на занятия в изостудию, совершенствовался, рисовал натюрморты, пейзажи. Вроде бы все нормально – интересная работа, любимое занятие, но в это же время во мне появилось и все более крепло желание вырваться на свободу, я чувствовал себя очень закрепощено на «Гознаке». Работа увлекала меня, но, видимо, мне этого было мало. Я начал киснуть. Случайно узнал из газеты, что объявлен набор в изостудию при журнале «Крокодил». На дворе стояла осень 1969 года. Газета предлагала всем желающим попробовать свои силы и прислать художественные работы в редакцию журнала по адресу: Бумажный проезд, 14. Собрав все свои шаржи и карикатуры, я отправил их в редакцию. Как выяснилось позже, мое письмо с рисунками туда не дошло. Тогда я этого не знал и с нетерпением ожидал извещения или телефонного звонка о том, что принят, но так и не дождался. Я был страшно разочарован, подумал лишь, что в студии, наверное, занимаются такие талантливые люди, что я просто не гожусь для них. Тем временем мой приятель Игорь Селезнев в разговоре со мной между делом похвастался, что отправил свои работы в «Крокодил» и его приняли в изостудию журнала. Я был оглушен: его приняли, а меня нет!? Он рассказал, что занятия в студии ведет Шукаев Евгений Александрович, главный художник «Крокодила», и его коллега Андрей Порфирьевич Крылов, сын одного из Кукрыниксов. В студии обучается человек 40, на занятиях невероятно интересно... Меня потрясла эта информация, и я признался, что тоже пробовал поступить, но мне даже не ответили. Рассказ приятеля еще больше разжег во мне интерес к «Крокодилу», и я попросил его взять меня с собой на занятия, просто посмотреть. Ведь «Крокодил» был для меня храмом карикатуры!

Мы пришли на занятия вместе. Так я впервые оказался в «Крокодиле» осенью 1969 года. Обстановка, которую я увидел, поразила меня: в большом зале толпа людей, ничего толком не разглядеть, при этом было чрезвычайно тихо. Слышался зычный голос лишь одного человека, которого я даже не видел. Я понял, что это самый главный здесь человек, а он в это время разбирал чей-то рисунок. Слышались такие убийственные реплики и эпитеты, такой ядовитый сарказм, что в полной тишине вдруг раздался взрыв хохота. В этот момент толпа немного расступилась и ОН, а это был Евгений Шукаев, увидел незнакомца, то есть меня, приостановился и строго спросил: «А ты кто такой?» Извинившись, я сказал, что пришел первый раз и что закончил МСХШ, надеясь, посолидней преподнести себя. Но Шукаев прищурился и саркастически заметил: «А, школу одаренных родителей!» Чем я мог оправдаться, сказать, что папа – инженер? Евгений Александрович велел мне принести мои рисунки в следующий раз.

И я принес с собой шаржи, которые делал на моих коллег на «Гознаке». Позволю себе маленькое отступление. Все началось с карикатуры на начальника нашего цеха Папкена Арменаковича Люледжана. Этот прекрасный специалист и отличный знаток своего дела являлся обладателем такого колоритного носа, что карикатуру на него было нельзя не нарисовать! Его боялись: Люледжан отличался молчаливой суровостью. Но над ним украдкой все время подшучивали: из ушей и ноздрей у него росли волосы, глаза – навыкате, про нос я уже сказал – огромный, весь облик завершался усиками, а говорил он с сильным армянским акцентом. Карикатуру на Люледжана я сделал для себя, не для публики и, как сейчас говорят, оторвался. Но художник Саша Ткаченко тут же сказал: «Дай сюда, я покажу!» И тут же подсунул рисунок главному художнику Сергею Акимовичу Поманскому. Тогда на «Гознаке» граверы и художники работали в одной комнате, где каждый занимался своим делом, а главный художник – отдельно, в соседнем маленьком кабинете. Теперь представьте себе атмосферу, в какой все это происходило: Поманский сидит в темной комнате, только луч света падает на стол, в котором он рисует то ли флаг, то ли вождя, то есть все строго, тихо и кисло. И вдруг ему на стол Ткаченко подсовывает мой рисунок со словами: «Сергей Акимович! Посмотрите, что тут Мочалов нарисовал!» Поманский был в солидном возрасте и слегка глуховат, но на рисунок отреагировал – в гробовой тишине раздался его скрипучий старческий, эдакий, кощеевский смешок, затем протяжный писклявый раскатистый смех, что послужило своего рода отмашкой, все расслабились и разразились дружным общим хохотом. По-настоящему, от души. Эта карикатура, безусловно, сыграла свою роль в отношении ко мне коллектива – такая реакция означала, что я все же из себя что-то представляю как художник.

Эта история стала некой точкой отсчета в моей судьбе карикатуриста. Потом было нарисовано много карикатур на моих коллег. Мне нравилась та острота, которую неизбежно требовала любая карикатура. Мне нравилось залезть человеку в душу, задеть его слабое место, раздраконить, развалить его на части… Что и говорить, есть такой грех. Конечно, рисовать просто портреты я тоже могу, но это скучно. Мне все время хочется как-то стряхнуть с себя ту сухость и преснятину, которая окружает, а с карикатурой жить и бодрее, и веселее!

Между тем, меня приняли в студию «Крокодила», попутно выяснилось, что папку с моими рисунками, которую я им отправил, в редакции так и не получили. Занятия проходили один раз в неделю, мы рисовали не только в помещении, но вместе с Шукаевым выезжали на натуру, было интересно. Наступило лето, и я уехал в отпуск в Крым с заданием рисовать. Когда, вернувшись, представил целую папку самых разных работ – пейзажей, композиций, набросков, сатирических рисунков, конечно, карикатур и шаржей, меня немного похвалили. Теперь мне хотелось лишь покончить с моей тоскливой деятельностью на «Гознаке», совершенно не совместимой, видимо, с моим характером. Я разрывался между «Крокодилом» и работой гравера и только думал о том, как бы уйти с фабрики.

Как это часто бывает, то, о чем долго мечтаешь, происходит весьма неожиданно. В 1971 году на праздник Дня конституции, который в советские годы отмечался 5 декабря, «Крокодил» направил группу своих студийцев в Таллинн. При возвращении в Москву я опоздал на работу почти на два часа – ЧП! «Гознак» был режимным предприятием. Молодой специалист, комсомолец… и опоздал! Нарушение трудовой дисциплины. Меня принялись «песочить» секретари партбюро, комсомольской организации и месткома. «Допесочились» до того, что я написал заявление об увольнении.

Мне было обидно, что так со мной поступают. Однако мое заявление не приняли, велели сначала закончить работу, то есть марку, над которой я давно корпел, а потом вернуться к этому вопросу. Упрямства мне не занимать, и, подписав акт об окончании работы, после нового года я вновь написал заявление об уходе, указав причину: «в связи с неудовлетворительным характером работы» – теперь я уж точно видел в себе художника, а не гравера. Но происходило нечто странное: вместо того чтобы отпустить, меня вдруг вызвали к главному инженеру и директору фабрики. По тем временам – неслыханно: гравера шестого разряда вызывают к главному инженеру и директору, в подчинении у которого около пяти тысяч человек?! Что такое? Они стали уговаривать меня остаться и чтобы я забрал свое заявление об уходе. Говорили, что у меня, как студента Полиграфического института, на «Гознаке» очень хорошая перспектива, но они не могут мне всего сказать. Давали лишь намеками понять, что на меня делают большую ставку. Я – ни в какую. Тогда они стали звонить моему отцу в министерство, где он тогда работал. Отец вообще ничего не знал о моих делах, и к счастью, его не оказалось на месте... Для меня все это вылилось в страшную нервотрепку, к тому же я ничего не понимал. Через неделю экзекуция повторилась, но я твердо стоял на своем и уволился в феврале. Только когда я уходил, мне сказали, что на меня делалась ставка как на главного художника «Гознака». Я до сих пор не жалею, что ушел.

Вот так происходит с дорогами, которые мы выбираем. Не знаю, как сложилась бы моя судьба, не прими я тогда это твердое решение. Я учился в институте, по-прежнему ходил на занятия в студию при «Крокодиле» и понимал, что по-настоящему нашел себя. Надо было где-то работать, и сначала я устроился в кинотеатр «Метрополь» шрифтовиком, затем – в производственно-оформительский комбинат на ВДНХ. Между тем, в 1973 году была опубликована моя первая работа в «Крокодиле». Я ее хорошо помню. Тогда я начал работать в паре с Валерием Моховым, который придумывал темы для рисунков, а я рисовал. Тему вспоминать не хочу – она обычная, но рисунок опубликовали удачно – на предпоследней странице, достаточно большого размера. Увидел я этот рисунок опубликованным следующим образом. Я оказался в районе метро «Каширская», шел дождь, вокруг стояли непролазные лужи. Чтобы через них перебраться, приходилось перепрыгивать с кочки на кочку. Передвигаясь таким образом, я оступился, и нога моя соскользнула на торчавший из лужи лист бумаги. Не знаю почему, я оглянулся и увидел, что стою на странице из журнала «Крокодил» как раз на моем рисунке… Кто-то читал журнал, смотрел на мой рисунок, потом его бросил, а я, автор рисунка, наступил на него. Меня это поразило. Так началась моя успешная карьера в «Крокодиле».

В 1974 году меня призвали в армию на два года. Служа в армии, я продолжал учиться и окончил институт, будучи заочником. В это трудно поверить, но это правда. Я думаю, мне просто повезло. В армии я все время рисовал, в клубе военной части организовали выставку моих работ. Потом узнали, что я учусь в институте. Ко мне хорошо относились, а один умный человек, подполковник Михаил Косаченко, сказал: «Почему бы тебе не закончить институт, пока ты в армии?» Я решил попробовать. Служил я в Ногинске и в Москве бывал часто. В один из своих приездов домой побывал в институте, узнал, какие контрольные когда надо сдавать. Так закончил 4-й и 5-й курсы. Творчеством в армии я занимался в исключительных условиях: командир батальона подполковник Виталий Боруля отдал мне под мастерскую… туалет и велел написать портрет нового министра обороны Устинова. Так в туалете я писал портрет министра.

Потом стал делать портреты армейцев для доски почета, рисовал «дембельские» альбомы, которые рассказывали о солдатском быте в деталях, с большими подробностями, день за днем солдатской службы. Солдатам очень нравилось получать на память не унылый фотоальбом, а рисунки с юмором о жизни в армии: и крысы, и мыши, и как отчитывает за что-то командир… Ребята хохотали, и я тоже получал удовольствие от такой «работы». Одновременно я посылал рисунки в «Крокодил», которые публиковались в журнале.

Солдатская среда всегда неоднородная по своему составу. Например, в одном подразделении служили ребята и с университетским образованием, как мой друг Михаил Горбаневский, ныне профессор и доктор наук, и те, кто даже не умел определить время по часам. Одним из тех, кому я делал первый альбом «День за днем», был мой армейский друг Сергей Овчинников, который впоследствии стал моим самым близким другом. Вообще в армии я приобрел много друзей – Борис Корников, Олег Алита, Евгений Маркитантов, Виктор Протас, Юрий Салман и другие.

Тем временем в институте началась преддипломная практика. Руководителем моей дипломной работы был известный книжный график Андрей Дмитриевич Гончаров. Мне требовалось 30 дней, чтобы ее пройти. Тогдашний армейский устав предоставлял увольнительную лишь на семь дней. Что делать? Начальство части ко мне относилось хорошо, говорю об этом без ложной скромности. Командир батальона, на свой страх и риск, отпускал меня в увольнительную четыре (!) раза! В итоге я сделал иллюстрации к книге Салтыкова-Щедрина «История одного города» и защитился. Невероятно, но, защитив диплом, я вернулся в военную часть, меня ночью встречал, специально дожидаясь в своем кабинете, подполковник Боруля. Его первый вопрос был: «Ну как, защитился?» Когда я сказал, что защитился, он крепко обнял меня. Но его следующие слова были: «А ты не уйдешь?» Дело в том, что эти события происходили в феврале, срок окончания службы – в ноябре, а я уже – солдат с высшим образованием, которому положено служить не два года, а один. И командир побоялся, что я смогу уйти, не дослужив изначально положенного мне срока. Но у меня даже мысли такой не возникло. На меня и так все смотрели как на чудо – в армии защитил диплом!

Благодаря армии я получил возможность попробовать свои силы в самых разных видах художественного творчества. Во-первых, я делал в армии витражи. Военная часть заказывала стекла для различных армейских помещений, которые я расписывал по собственным эскизам. Во-вторых, попробовал заниматься чеканкой и даже выполнил образ Ленин в этой технике. В-третьих, занимался инкрустацией. По соседству с частью находился мебельный комбинат, и я из разных пород дерева изготавливал портреты военнослужащих… Шаржи я по-прежнему продолжал рисовать, и их публиковали в «Крокодиле». В военной части у меня уже был помощник Саша Луценко, который помогал вырезать по моим эскизам. Мы с ним создавали огромные композиции на военно-патриотические темы на металлических листах, которые размещались по всей территории части. И это помимо большеразмерных щитов, установленных на плацу, с визуальными инструкциями для солдата – как маршировать, выполнять физические упражнения и т.д. В общем, времени зря не терял, и в части было организовано несколько моих выставок. Кстати, несмотря на занятость, в основном, творчеством, командование доверяло мне нести полковое знамя во время парадов по городу Ногинску, ходить в патруль, стоять на посту №1.

Когда я вернулся в Москву, пришлось подумать о трудоустройстве – стать штатным сотрудником «Крокодила» пока меня не приглашали, да и вакансий не было. Я устроился оформителем на ремонтно-механическом заводе в единственной вакантной должности – маляр 5-го разряда. Проработав там около года, я неожиданно от знакомого узнал о вакансии художественного редактора в издательстве «Физкультура и спорт». Я очень обрадовался, тем более что эта должность целиком соответствовала моей специальности согласно диплому: «художественный редактор и художник-график». Так что весной 1978 года я пошел работать по специальности, был крайне доволен, но проработал в издательстве лишь два месяца – мне сделали лестное предложение занять должность заместителя главного художника журнала «Крокодил». С тех пор вся моя профессиональная судьба была связана с «Крокодилом».

В «Крокодиле» меня встретили очень неблагожелательно, хотя принимали решение по моей кандидатуре на редколлегии большинством голосов. И все же художники, которые работали в «Крокодиле», были настроены решительно против меня. То ли потому, что я не так много печатался в издании, конечно, по сравнению с теми, кто был старше меня по возрасту и долгое время работал в издании. Наверное, на должности заместителя главного художника они хотели видеть кого-то из своего окружения, кого-то из своих. С самых первых минут моего появления в редакции я был встречен ледяным молчанием. Так что сразу понял, что попал в коллектив явных недоброжелателей, что надо внимательно следить за собой, за своим творчеством, за тем, что и как я говорю, и стремиться к тому, чтобы не обидеть никого из тех, с кем мне доведется работать в «Крокодиле».

Святослав Спасский, который, к сожалению, недавно умер, стал впоследствии в «Крокодиле» моим самым близким другом. Самым близким по своему пониманию, что такое карикатура, что такое юмор, что такое сатирический журнал. Но в самом начале, не зная меня, он был моим первым и главным врагом. Потом уже наши отношения кардинально поменялись на самые дружеские, самые близкие, а сначала...

Придя на должность заместителя главного художника, фактически я начал работать техническим редактором «Крокодила». Спасский занимал должность заведующего художественно-техническим отделом. Когда же меня назначили к нему в заместители против его воли – как заместитель главного художника я подчинялся непосредственно Спасскому по роду своей работы, то он в первый день в течение буквально пяти минут показал мне, как делается макет журнала. Когда же я стал хлопать глазами, ничего не понимая, Спасский сказал, что на этом разговор закончен, потому что он уходит на месяц в отпуск. Закрыл свой портфель, встал и демонстративно вышел, попрощавшись со мной с подчеркнуто вежливой улыбкой. Формально он мне все рассказал… за пять минут и поставил меня в жуткое положение.

Я не знал, что такое набор, верстка, кегль, пункты, квадраты, нонпарель, цицеро, петит. Я не знал самых азов создания макета журнала, а мне надо было отвечать за его верстку, сдавать в производство. Каждый очередной номер журнала требовалось сдавать строго по графику, в работе же обычно находился не один номер, а три – «Крокодил» выходил три раза в месяц, каждые десять дней. Один номер сдавали в набор, по другому – делали верстку, а по третьему – уже нужно было смотреть «синьки». Помимо этого я должен был работать с художниками, что сложно само по себе. Ведь с автором следовало обсудить каждый принесенный рисунок, его достоинства и недостатки, причем веско и аргументированно. В голове из-за обилия информации, свалившейся на меня, была полная каша! Да и порядка особого не было. Художники приходили, когда им вздумается, когда надо – на редколлегии и совещания – и когда не надо, просто поболтать, с веселыми шуткам и анекдотами, а я не мог от них оторваться, настолько это были интересные люди! К тому же здесь я впервые, причем уже как должностной человек, соприкоснулся с мэтрами, с теми, кто для меня имел непререкаемый авторитет. Нельзя сказать, что я работал с ними как редактор – я мало, что мог им сказать, тем более сделать какие-то замечания, но обязан был отвечать за качество их рисунков. В то время главным художником «Крокодила» был Андрей Крылов, он часто уезжал в командировки и мало появлялся в редакции, так что вся основная и черновая работа постепенно легла на меня. Но я не роптал. Когда я только в первый раз переступил порог «Крокодила» как студиец, то внутри себя отчетливо понял, что если бы мне предложили: «Хочешь работать в «Крокодиле» уборщицей?», я бы согласился, не раздумывая. Только бы ходить в эту редакцию, находиться в ее стенах, видеть людей, которые здесь работают… Настолько «Крокодил» был мне дорог, свят, любим, и я тогда еще сказал себе: «Не хочу больше никем в жизни быть, только художником журнала «Крокодил»». О должности главного художника я и не мечтал. Но если бы вдруг мне предложили им стать, то я бы уже не хотел быть ни министром культуры, ни главным художником Советского Союза, а только главным художником журнала «Крокодил»! Только! Для меня это вся моя жизнь, судьба и любовь.

Тем не менее, все происходившее меня поставило в тупик: с одной стороны, работа в журнале оказалась невероятно захватывающей, увлекательной, а с другой, пришло понимание того, что нормально работать и выполнять требуемое – своевременное обеспечение макета, верстки и сдачи в печать – невозможно! Вот в такой ситуации я оказался. Приходилось после всех бесед, анекдотов, разговоров и прений начинать работать только после шести вечера, когда все расходились. Я приходил домой в 11–12 часов ночи. Однажды я ушел из редакции без двадцати час. А приходил в редакцию в шесть утра, потому что только тогда, когда не было людей, можно было сосредоточиться и выполнять технически сложные неотложные дела, подчас скучные и нудные, такие как подсчет строчек, подгонка текста для макета и т.п. Каждый раз после сдачи в набор мне из типографии шли звонки и письма о том, что я не вовремя сдал макет, что в нем много ошибок, что-то не совпадает и т.д. В голове требовалось держать множество мелочей, упущение которых было чревато тем, что уже на выходе журнала все ошибки могли проявиться в самом номере. Например, один раз я перепутал фамилии художников – Кукрыниксов с Борисом Ефимовым: в «синьках» фамилию не проверил, потому что не было времени, и номер вышел с ошибкой.

Так мне приходилось учиться на своих провалах. Пока Спасский отсутствовал, я не вылезал из редакции сутками, а он еще заболел после отпуска и в общей сложности его не было около 40 дней. За это время я только-только научился что-то понимать в технической составляющей журнала – меня вызывали в типографию, делали унизительные замечания, указывали на мою бестолковость каждый день. А я все время думал о творчестве, о рисунках, вынашивал новые идеи для их создания – творчество для меня было важнее всего. Моя фантазия мешала мне выполнять техническую работу. Окружающие смотрели на меня молча, с тоской, мол, видишь ты куда попал, и в мою жизнь они все время вносили какую-то неуверенность. Только благодаря своей молодости и невероятному желанию работать я смог все это преодолеть.

Вернулся в редакцию Спасский, довольный и отдохнувший. Я молча сидел за столом и делал свою работу, холодно с ним поздоровался. Он, видимо, думал, что меня уже уволили. Подошел ко мне и молча смотрит, смотрит. Потом говорит:
– Ну, как дела?
–Хорошо, – отвечаю.
– Тебе, может быть, чем-нибудь помочь?
Я ему в ответ:
– Ничего не надо! Я со всем справился сам!



Лицо Святослава Сергеевича выразило откровенное удивление, что я всю эту кучу дел смог перелопатить, а в его глазах впервые появилась перемена в отношении ко мне и явное уважение. Потом мы с ним подружились, вместе очень четко работали, делая номера по очереди – один он, один я, друг другу уже подсказывали и помогали, я даже в доброжелательной форме давал ему советы, как надо правильно рисовать, и он еще больше проникся ко мне доверием.

В конце 1970-х – начале 1980-х гг. главным художником «Крокодила», как уже говорилось, был Андрей Крылов. Все знали, что Крылов постоянно ездил в командировки за границу, появлялся в редакции редко и, прямо скажем, манкировал своими обязанностями главного художника. Святослав Спасский отличался своей принципиальностью и многие вещи, которые от считал нужными, говорил в глаза каждому, независимо от занимаемой должности. К тому же он был секретарем парторганизации, то есть имел право говорить и говорил то, что думает. Спасского в коллективе любили и уважали за его открытость, честность и принципиальность, он никогда не прятал голову в песок от начальства, отстаивал интересы сотрудников, в результате нажив себе инфаркты и инсульты… Крылов из редакции ушел, а меня в 1984 году назначили главным художником «Крокодила». Мою кандидатуру утвердили в ЦК КПСС, хотя обязанности главного художника я выполнял и раньше.

Когда я официально занял эту должность, от меня потребовали, чтобы я привлекал к сотрудничеству в журнале новых молодых художников. Я стал искать новых авторов не только в Москве, но и на периферии, созванивался с ними, списывался, они приезжали, и мы публиковали их работы на конкурсной основе, хорошо подавали их рисунки, стало интереснее работать. Мы открыли рубрику «Впервые в «Крокодиле»», где представляли биографию молодого художника и его рисунки, а это здорово стимулировало других авторов в их творчестве и стремлении попасть на страницы журнала. Те художники, работы которых раньше не печатались по ряду причин, тоже стали работать с «Крокодилом».

Выполнение обязанностей главного художника журнала, когда я им еще не был назначен, сослужило мне хорошую службу. Я вынужден был проводить редколлегии, темные совещания и тогда научился говорить с людьми, реагировать и осмысливать ситуацию, вникать в нее. Главное, конечно, – говорить, потому что художники в большинстве своем – косноязычные люди, а мне надо было выступать на собраниях, редколлегиях, объяснять причину, по которой я принимаю или не принимаю работу, вступать в споры и конфликты, в которых очень часто затрагивались личностные мотивы. Сразу расширился круг моих недоброжелателей. Их число еще более возросло, когда после ухода Крылова меня назначили главным художником. Одновременно умножилось и число подхалимов. Мне пришлось обучиться всевозможным дипломатическим хитростям, чтобы не обидеть художника, если я не принимал его рисунок. Так что для меня это была и школа дипломатии. Ведь я работал с людьми, чьи рисунки по сорок лет публиковались в «Крокодиле», любого можно было легко обидеть неосторожно сказанным словом. Но мне все же удавалось так вести разговор, чтобы заставить художника переделать работу. Поэтому врагов у меня было достаточно, но, надо сказать, я чувствовал и уважение. Ведь я сам рисовал, и мои рисунки тоже публиковались.

Началась перестройка, а с ней и первые выезды за рубеж. Особенно запомнилась первая поездка в Соединенные Штаты в 1987 году, когда группа крокодильцев ездила в Америку по обмену с американскими юмористами, которые поехали тогда в нашу страну. В первый день нашего пребывания в Вашингтоне сразу была устроена пресс-конференция в национальном клубе прессы. Народу пришло – яблоку негде упасть! В состав нашей группы входили: главный редактор журнала «Крокодил» Алексей Пьянов, Валентин Прохоров из газеты «Правда», Арамаис Саакян из армянского юмористического журнала «Возни», редактор международного отдела «Крокодила» Андрей Бенюх и я, главный художник журнала. Нам пришлось несладко, вопросы были острые, а мы боялись, что ЦК по нашем возвращении снимет с нас «стружку»… Мне, как художнику, поставили мольберт, и, пока Пьянов отвечал на злободневные вопросы, я начал рисовать. Ко мне выстроилась очередь – я рисовал шаржи. Пресс-конференция тихо увязала в по-коммунистически сухих ответах. Вдруг ко мне подошел краснолицый плешивый мужик и на русском языке с явным акцентом сказал: «Молодой человек, Вы, если бы жили здесь, могли бы неплохие деньги зарабатывать». Я оглянулся и в свою очередь спросил: «Извините, вы кто?» Он представился: «Виктор Французов. Голос Америки». И я не верил своим ушам, потому что именно его голос, Французова, я слушал ночами! Но это отступление. Американцев интересовало другое. В первый же день нам был задан вопрос: «Рисуете ли вы на своего генерального секретаря Горбачева карикатуры?»

Здесь следует пояснить, как обстояло дело при советской власти с карикатурой. Сейчас кажется невероятным, но вскоре после рождения «Крокодила» в 1922 году однажды на его страницах появилась карикатура на Ленина и других вождей партии и страны. Это потом уже, в 1930-е годы, партия определила для своей прессы, в том числе и для журнала «Крокодил», который со временем стал изданием газеты «Правда», судить не выше сапога. Понятно, чей сапог имелся в виду. Поэтому политическая карикатура в советские времена никоим образом не была направлена против власти. Потерявших эту власть, да, топтали нещадно. Но не более того.

Когда началась перестройка в 1985–1986 гг. и генеральным секретарем ЦК КПСС стал Михаил Горбачев, я предложил опубликовать на него шарж в «Крокодиле», поставил этот вопрос на редколлегии, объяснял, что тем самым мы поднимем престиж журнала, к нему возрастет интерес – ведь во всем мире средства массовой информации публикуют шаржи на первых лиц государства и кроме улыбки это ни у кого ничего не вызывает. Классическим уже стал пример французского президента Шарля де Голля, на которого чуть ли не ежедневно рисовали множество карикатур. И если вдруг в утренних газетах он их не находил, то говорил: «Сегодня в газетах нет на меня карикатур, моя популярность падает…» Поколебавшись, главный редактор «Крокодила» предложил мне: «Нарисуйте, а мы подумаем – можно публиковать или нет». Я нарисовал. В то время как раз шли очередные переговоры Горбачева с Рейганом по сокращению вооружений, и я нарисовал совершенно не злую карикатуру, а дружеский шарж: Горбачев и Рейган ведут переговоры. Ничего лишнего. Все это происходило в конце 1986 года, как раз через пару месяцев мы собирались в Америку, и было бы здорово напечатать такой шарж и привезти журнал с собой в Штаты. Наверняка, все будут задавать вопрос – публикуете ли вы шаржи на своих руководителей, а нам нечего будет ответить. Алексей Пьянов повез мой шарж в Отдел пропаганды ЦК. Оттуда шарж передали в Политбюро, где его, говорят, смотрел А.А. Громыко. На мой вопрос, когда мы узнаем реакцию «в верхах», мне отвечали, что недели через две. Потом пришел ко мне в кабинет Пьянов, бросил на стол рисунок и сказал: «Они рекомендовали воздержаться». От чего воздержаться? От каких вещей? «Сейчас еще не время…» был ответ.


Добавить в Избранное
Поиск
Карикатура
Шарж
Комментарии
Форум/общение
Инструкция и советы
Календарь
П В С Ч П С В
1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
Общение
Главная | Реклама | Обратная связь | Карта сайта
  Rambler's Top100