У нас:
 
художников: 3453
карикатур: 46545
мнений: 654968
 
Наши друзья
 
 
 
Главная | Карикатура | Виталию от Ирины (ч.1)
Как-то заговорили о том, что пора подводить первый итог. Ты собирался готовить выставку - не карикатуры, а новых рисунков, совсем других по стилистике, и был увлечен этой работой. Мне особенно нравились две из них. Одна изображала женщину-монстра, сильную в своем животном обличье: она хищна и коварна в своей беспощадной примитивности и... все равно прекрасна как женщина.


Бывают крылья у художников,
Портных и железнодорожников.
Но лишь художники открыли,
Как вырастают эти крылья.
А вырастают они так:
Из ничего, из ниоткуда.
Нет объяснения у чуда.
И я на это не мастак


Г. Шпаликов

Ты не был знаком с Геннадием Шпаликовым. И кому он посвятил эти стихи, я, честно говоря, не знаю. Но почему-то в моем сознании они сообразуются с тобою.

Шпаликов покончил с собой в 1974 году. Его близкая подруга была моей сотрудницей и входила в состав комиссии по наследию и изданию книги, поэтому сборник его стихов и сценариев я увидела отпечатанным на машинке задолго до того, как появилась книга. Именно эти строчки поразили своей пронзительностью и трагической шутливостью. Как будто о тебе. Но это я пойму позже. Тебя я еще не знала. Нет, знала, конечно, как художника. Я привыкла, как и миллионы моих сограждан, каждую среду вынимать из почтового ящика очередной номер «Литературной газеты» и на последней странице выискивать твои рисунки – неутомимый честняга-носатик попадал в очередной переплет. И многие, очень многие могли бы сказать о тебе: мой любимый художник. Но только мне выпало судьбою называть тебя просто мой любимый… И мой любящий...

Твою книгу мы должны были делать вместе.

Как-то заговорили о том, что пора подводить первый итог. Ты собирался готовить выставку - не карикатуры, а новых рисунков, совсем других по стилистике, и был увлечен этой работой. Мне особенно нравились две из них. Одна изображала женщину-монстра, сильную в своем животном обличье: она ни в ком и ни в чем не нуждается, она сама себя удовлетворяет, она хищна и коварна в своей беспощадной примитивности и... все равно прекрасна как женщина. Другой рисунок - кроткая женственность, просматриваемая в нагроможденной груде камней, женственность высокая, одухотворенная, которой можно было молиться - и все это словно замурованное, угадываемое на фоне камней. Эту серию работ ты пока не хотел выставлять, готовил новые, мы думали делать из них выставку к твоему 60-летию. Я ныла: «Пожалуйста, работай поменьше, не уставай», и ты уверял меня, что работаешь только в охотку, понемногу... И как всегда повторял: «Не волнуйся». Готовые рисунки мы пока сложили на шкаф. Их оказалось совсем немного.

«Другой Песков!» - характеризовал ты сам себя.

На самом деле в подобной манере рисунки уже были и раньше. «Неореализмики» - называл ты их. Но теперь эти полуфантазии-полуреалии стали значимей и трагичней, что ли. И хотя ты уверял, что ничего общего с теми давними рисунками нет, я нахожу какие-то ниточки, тянущиеся к ним. В этой манере ты когда-то нарисовал и мой портрет, который принес мне на день рождения.

«Это я?» - «Конечно, неужели не видно?» - «Как же, видно, сразу видно», - торопливо заверила я. «Ну, подожди бежать к гостям. Нравится?» - «Нравится!». Рисунок мы прозвали со слов нашей подруги «Поленом по лицу» - чем не название для портрета любимой девушки, даже уже невесты в то время? - деревянные сучки образовывали букву «И». Тебя, правда, такое название несколько шокировало, и потом мы изменили его на другое, тоже литературное, но менее экстравагантное – «Портрет жены художника». А фоном служили какие-то символы нашей веселой молодежной жизни конца 70-х. Вглядевшись, можно было даже узнать угол моего арбатского дома. На следующий день мы большой компанией ходили на какой-то модный концерт. Рефреном звучали со сцены слова какой-то песни: «Моя любимая N». Ты тихонько наклонился ко мне: - В твоем портрете буква И, как латинское N… Я не ответила, только чувствовала, как твоя рука сжала мою. - Наше И похоже на латинское N, - сказала подруга Марина, сидевшая по другую сторону от меня. - У них палочки в разные стороны, - добавила Наташа, редактор с телевидения, сидевшая за Мариной. - Но вообще они похожи, - заметил кто-то сзади. - Ну как же похожи, если в противоположные стороны наклоны! – возмутился еще кто-то из сидевших рядом. - Письменные похожи, - не сдавалась Мариша. Спор продолжался - мы молчали.] Этот рисунок через много лет я забрала с собой в Америку, в Москве оставила ксерокопию. «Давай лучше наоборот, пусть у меня оригинал хранится, а копию ты заберешь. Мало ли что в дороге...». «Нет, - ответила я. – Я буду его хранить. Он вернется к тебе со мной». Сейчас этот рисунок публикуется впервые. В правом нижнем углу, возле подписи – дата: ноябрь 1979 года. Впереди были еще более двадцати лет... Как же это мало!

А за карикатуры ты посадил меня - отобрать рисунки для книги и ни в коем случае не делать полного собрания сочинений:
- Ты сама знаешь, какие картинки у меня самые любимые. Все основное есть у тебя в Америке, я все тебе отсылаю, - руководил ты.

Потом, уже когда я звонила из Нью-Йорка, давал новые указания: без текста неинтересно. Я пробовала спорить: твои рисунки и без всякого текста великолепны. Но попробуй тебя переспорь! Я решила: если текст - то что-то биографическое. В веселом стиле. Хотя почему только в веселом? Есть ли что мудрее, смешнее и трагичнее образа шута... Такого великого и доброго, такого свободного шута, как ты.

Однажды, встретив меня в аэропорту, ты еще по дороге домой сказал, что я первым делом должна вычитать текст – надо сразу отдавать в редакцию. Текст ты написал к своим рисункам – как бы кусочки автобиографии в юмористическом стиле. Я подправила пару запятых – просто показать, что не зря на свете живу, ты и сам грамотный. Но одна фраза меня задела: «Холост, не в центре не предлагать».
- Так и знал, что заметишь только эту фразу, - хитро прищуриваясь и пытаясь спрятать улыбку, говорил ты, разбирая чемодан. – Не для тебя ведь написано. Твое дело – вычитать.
- А-а-а, - догадалась я, - для меня ты женат, а для всех остальных холост.
- Вот, поняла наконец, - хмыкнул ты.
Неплохо устроился. Но эту фразу специально написал для меня – а то я тебя не знаю. Попробовала бы я сказать: не замужем, не в центре не предлагать!..
На самом деле ты старался уберечь меня от сплетен и косых разглядываний. И да простится мне уже ставшее пошлым в своей назойливости сравнение: розы славы оборачиваются вблизи шипами. Надо было бы убрать эту фразу, но замотались с моим приездом: ты разбирал привезенные вещи, я ринулась в кухню вымывать грязь и готовить обед, а потом устало рухнула на диван: расстояние Москва – Нью-Йорк у нас измерялось не в километрах, а в часах – 8 часов, тяжелая разница, не сразу перестраиваешься на нужное время. Так и осталось. В общем, в таком стиле и планировали делать книгу.

Эта книга должна была стать первой твоей – только твоей и только о тебе - и в рисунках, и в словах: родился в Москве, рано остался без отца. Он был убит вскоре после твоего рождения во время переменки в военном училище, где преподавал. Причина для убийства вполне резонная - дружил с Василием Сталиным. Официальная версия - самоубийство. Но в данном случае это одно и то же... Детство, часто проводимое у бабушки на Киевской, куда вместе со старшей сестрой Любой отправляла мама. (Мы много говорили, что истоки у нас одинаковые - я росла и почти всю жизнь провела на старом Арбате, на Смоленской, совсем рядом от Киевской, по сути - один район.) Потом - Суворовское училище, откуда чуть ли не бежал, устроил матери скандал, что туда не вернешься; потому что твердо знал: станешь не военным, а художником. И школу ты заканчивал уже обычную, московскую, хотя оказался несколько старше одноклассников. Первая большая любовь: ты пришел к ней домой, а девушка оказалась замужем. Через много лет она, одинокая и уставшая от полной пустоты жизни, разыщет тебя, и ты сразу поедешь на встречу с ней, и, посидев за философскими беседами о скоротечности времени, вернешься домой - к назначенному часу ждал моего звонка (пусть уж она не обижается). Потом - армия, новая любовь, и твоей маме насилу удалось забрать тебя домой. Именно из места службы ты впервые стал посылать свои рисунки в редакции. Вернее, первый раз это сделали ребята, с которыми ты вместе служил: собрали несколько картинок и отправили в «Смену». Их напечатали и даже прислали гонорар - прямо в военную часть. А когда, отслужив, ты пришел сам в редакцию, буквально оторопел - тебя встречали как профессионального художника-карикатуриста. То, что было для тебя поначалу просто смехачеством, вдруг обрело какой-то огромный смысл, определивший всю дальнейшую жизнь... Редактор выбрал рисунки. Ты решил, что остальные не годятся. Почему не годятся? – удивился тот и посоветовал показать в другие редакции. В какие? - ты растерялся, пошел к дверям. Но редактор, все поняв, сразу окликнул и, раскрыв записную книжку, тут же при тебе начал названивать кому-то, объясняя, что направляет молодого карикатуриста – очень талантливого и застенчивого, ни наглостью, ни нахрапистостью не обладающего – нечастое качество, поэтому принять велел дружелюбно. Я забыла фамилию этого прекрасного человека, увидевшего и разглядевшего тебя – а ведь ты называл...
Потом о тебе напишут, что первая твоя карикатура появилась в 1967 году (№ 48 за 29 ноября 1967 г.) . Так ты и сам мне продиктуешь, когда я буду срочно давать статью в американскую прессу.

Но это - первая карикатура в «Литгазете», которой ты так и оставался верен до конца жизни, верность и надежность – вообще черты твоего характера.

А рисовал ты всегда, еще в военном училище ты спасался от казенной армейской муштры и садизма, без которого не обходится наша «непобедимая и легендарная», книгами и собственными рисунками. Они помогали тебе выживать. Наверное, с тех пор и пошло у тебя свойственное именно русской интеллигенции особое уважение к книге. Ты был сам книжником и требовал от меня следить, что и как читает мой сын, даже когда я оказалась в Америке.

Мы не успели сделать книгу - твою книгу. Мы очень многого не успели. Теперь все, что мы не успели, я должна доделать одна. Я не могу вспоминать то, что было только с тобой, без меня. Я могу написать только про нас. О тебе еще напишут другие: как о художнике, о карикатуристе, о мультипликаторе, о твоем социальном видении, о чем-нибудь еще... И о том, что, наверное, будущие поколения именно по твоим картинкам будут изучать нашу такую грустную и такую смешную жизнь.

Готовя книгу, я разбирала рисунки разных лет, восстанавливая по датам, а порой по памяти, время их появления. Ранних рисунков у меня оказалось очень мало. Они оставались в Москве в большой картонной коробке на кухне – другого места в однокомнатной квартирке им не нашлось. Мы уже собирались возвращаться в Москву, и перевозить их в Нью-Йорк не имело смысла. Считали: я вернусь – тогда и отберем, успеем. Получилось так, что не успели. Пришлось для подготовки книги довольствоваться тем, что осталось у меня. Я обратила внимание, что в ранних работах часто встречается тема игры в обиходные предметы, некая абстракция, смешная несуразность.

Объяснение этим рисункам дал Вагрич Бахчанян, рассказав, что у него возникла идея создания идиотских вещей для придуманного (теперь сказали бы – виртуального) персонажа Евгения Сазонова. Было это где-то на второй год существования «ДС», году в 1968-м. Все четыре художника неистово взялись за дело. Владимир Иванов изобразил бутылку водки с припаянной ко дну с внутренней стороны рюмкой, сам Вагрич нарисовал надувной топор с прилагающимся к нему насосом, ты – молоток с ручкой в форме цепочки, которой были оснащены в то время время бачки туалетов (этого рисунка у меня нет)... А как-то пришел в редакцию человек с явно военной выправкой, представился: майор Алекс Ковалев. И изложил свою идею. В его подчинении работает бригада, которая может сделать полный комплект необходимых для Евг.Сазонова предметов по эскизам художников клуба «ДС». Веселовский, которому и было это изложено, тут же привел майора к художникам. И работа по созданию эскизов закипела с новой силой. А честный майор приносил в редакцию готовые образцы. Правда, далеко не все задуманное и нарисованное художниками смогло воплотиться в жизнь. К слову сказать, надувной молоток Вагрича сделать подручным майора так и не удалось, о чем Вагрич до сих пор сожалеет.


Мы с тобой не могли не встретиться - так много оказалось общих "точек", как будто Господь на всякий случай предопределил нам запасные варианты - если один провалится, останутся другие. Не так давно, когда ты уже был болен, а я отчаянно моталась между Москвой и Нью-Йорком, одна умная подружка моей подружки поэтессы Леночки Григорьевой объяснила, что мы с тобой и в прошлых наших жизнях были вместе. Эти слова не вызвали ни смеха, ни удивления. Значит, правда про прошлые жизни. И вот, значит, почему, какие бы акробатические кульбиты ни проделывала с нами жизнь, мы все равно оказывались вместе.

Ты взошел – нет, взбежал - на Олимп совсем молодым и так и простоял на нем всю жизнь, открытый чужим взорам поклонения или зависти. А я попала прямиком в твои объятия, и твои руки вознесли меня на такую высоту - высоту твоего роста, даже выше – твоих поднятых рук, высоту любви и преклонения, откуда земля казалась лишь суетливым муравейником, и я привыкла опираться не на собственные ноги, а на твои руки, и видела перед собой только твои глаза, полные смеха, разудалой веселости, страдания, отчаяния, любви и искорок того пламени, который берется «из ничего, из ниоткуда», а в просторечье называется талант. Я знала одно: Виталик… Виталик поможет, Виталик сделает, Виталик устроит, Виталик что-нибудь придумает, Виталик выручит, Виталик спасет. И в те редкие мгновения, когда я по какой-то причине, по нелепой случайности жизненных коллизий, оказывалась без тебя, лицом к лицу с этой жизнью, я, как ребенок, бессильно проигрывала, не имея, наверное, тривиальных понятий об умении выживать.

А остальные твои любимые - пусть они меня не судят, все те, кому суждено было встретиться на твоем пути и которые называли себя твоими женщинами... В каждую из них ты был влюблен (зачем тебе нелюбимые?) - искренне, у каждой из них было свое время, и каждая занимала свое место в твоей душе. Любовь каждой и к каждой из них ты сохранил навсегда. Но это была другая влюбленность. А та, большая любовь, любовь-судьба, у них другая – встреченная или, к сожалению, так и не встреченная, или по каким-то обстоятельствам прошедшая мимо, но она обязательно есть, потому что иначе и не имело смысла рождаться... Влюбленность – это как охота, азарт, это и полет, и вихрь... Любовь нельзя сравнить ни с чем, это - как жизнь и смерть.

...Я обожаю смотреть, как ты рисуешь. Ты уверенно водишь по листу ручкой с прикрученным к нему ниточкой перышком – орудием труда лучшего карикатуриста страны, а мы – я с моим маленьким сыном – восторженно следим за твоей рукой и волшебством, рождаемым на бумаге. Ты рисуешь самозабвенно, словно и не видишь нас, а потом вдруг поднимаешь глаза и неожиданно смеешься:
- У вас сейчас абсолютно одинаковые взгляды!
Ты откладываешь незамысловатое и одновременно великое в своей неожиданности орудие труда и, перегибаясь через стол, обнимаешь нас обоих. Я чувствую, как ты прижимаешься к моей щеке, как дотрагиваются твои губы до моих волос, я тоже смеюсь и… просыпаюсь. Просыпаюсь, еще неся в себе это состояние простого нашего счастья, понимая и одновременно не понимая, что тебя нет. Подоткнувшееся одеяло – словно твоя рука, обнимающая меня во сне, и я лежу тихо-тихо, чтобы не разбудить тебя, потому что ты спишь очень чутко, и кажется, если я пошевелюсь, тут же услышу твое обычное: «Ты что не спишь, Иришка? Спи. Все нормально – я же с тобой». И я боюсь обернуться - и увидеть пустоту.

Этот сон когда-то был явью – но как же давно!.. За окнами бушевал декабрь, я возилась на кухне, мой маленький сын размахивал настоящей саблей – наследством от твоего отца, а ты, следя за взмахами сабли – все-таки настоящее оружие, - рисовал подборку новогодних рисунков для журнала. Позвал нас – первых судей.
- Что не так? – Ну, ты нашел, кого спрашивать! И, не дожидаясь ответа: – Да вот же... – и, хватая перышко на ниточке, подправляешь скакуна, во весь опор несущего сани с Дедом-Морозом.
Такими перышками когда-то учились писать первоклашки. У тебя их было два, по очереди привязываемых ниточкой к ручке. Одно потерялось. Через много лет, я, пользуясь тем, что у тебя был большой выезд по редакциям, делая большую уборку, разыскала это маленькое стальное перо под батареями, под плинтусом, уже проржавевшее, и положила его на подоконник.
- Где ты нашла его? Оно же потерялось еще несколько лет назад!
Ты долго разглядывал его, обрадованный, а потом протянул мне:
- Выброси! Оно уже не годится.

...Я стояла у твоего гроба, боясь отойти хоть на секунду, чтобы еще побыть с тобой, еще хотя бы миг… И потом, в автобусе, мы тоже ехали вместе: ты – лежа в гробу, я - рядом сидя на специальном месте, приготовленном возле тебя. Кто-то подходил, какие-то люди что-то говорили: что надо держаться, что надо жить дальше. Наверное, так положено. А я все пребывала в полном шоке. Я не знала, что отвечать на эти слова…
- Он очень тосковал один, - это сосед по даче Володя Нагаев. – Говорил: вот построил дачу – и неизвестно для кого.
Что я могла сказать... Мы так мечтали вместе жить на этой даче – и вдвоем, и всей большой семьей, с детьми... Почему-то подумалось: хорошо, что именно они, эта семья, оказались нашими ближайшими соседями – ты очень тепло говорил о них...

Осталась в памяти красивая милая женщина:
- Я – Наташа, - сказала она тихо, обнимая меня. – Он вам говорил про меня. Я узнала вас по фотографиям. Он очень любил вас. И очень тосковал... – и повторила: - Я – Наташа.
Под гнетом каких-то успокоительных, и так-то в шоке, я не понимала слов. И лишь потом, спустя месяцы, в отупении бродя по улицам Нью-Йорка, вспомнила: Наташа! Она же повторила, что она – Наташа!

Однажды ты мне сказал про нее, когда я звонила из Нью-Йорка. Сказал, что нашел для меня подругу, свою старинную приятельницу, жену своего товарища (ты, собственно, их и познакомил). К моим подругам еще с моих молодых лет ты относился критически: боялся, чтобы меня не предали, не позавидовали б поимке такого удачного жениха (что они знали про эту удачу!). Мужчины завидовали тебе, твоему искрометному феерическому таланту, женщины пытались удержать - вот ты и боялся за меня. Я тогда еще не знала, что у гениев друзей не бывает. Бывают завистники, бывают собутыльники, бывают поклонники, даже фанатики - только не друзья.

Эту Наташу ты выбрал мне сам.
- Вот вернешься – будешь с ней дружить.
Так это же она и была – Наташа! Как же теперь ее разыскать? Даже фамилии не знаю.

Близких подруг у меня нет. Может быть, потому что ты заменял всё.
- Вот эта – твоя подруга?! – гневно выговаривал ты мне лет двадцать назад, а то и больше, заехав ко мне на Арбат и встретив там мою институтскую подружку, с которой готовились к экзаменам. – Она же тебя готова предать в любую минуту. Пока ты на кухню выходила за чаем, я с ней поговорил, она же готова лечь под меня тут же, хоть при тебе! А виновата ты – трепала: сейчас приедет мой жених, известный карикатурист Виталий Песков!
- Ничего я не трепала!
- Но я-то вижу все! Короче, чтоб ее больше не было!
- Виталь, но у меня же так вообще никого не будет!
- Ну, и не надо! Я у тебя.

Наверное, правильнее всего сказала мне моя школьная подружка (подружка или так – приятельница, теперь уже не знаю), поэтесса Леночка Григорьева: "Зато в твоей жизни была любовь. Да еще такого человека. Любовь бывает не в каждой жизни. За это надо платить. За все надо платить". Она права - за все. Твоя смерть – моя плата за твою любовь. Любить дано не каждому, это – какая-то высшая степень дара, что ли...

Я стояла одна у твоего гроба. Мы так и были всегда – вдвоем. Мне почему-то не дали побыть с тобой наедине. За моей спиной стояли люди. Но я их не видела. Никто из моих родственников не пришел. Из твоих – только твой сын Петя (на него и Игоря Смирнова и легла вся организация похорон, пока я летела из Нью-Йорка) и сестра Люба, без Бориса, без Алеши. Боря болен, почти не выходит - это она объяснила мне позже, когда я с ней и приютившей меня приятельницей ушла с поминок – ушла с одной лишь мыслью: Господи, дай мне доделать то, что мы не успели – и только, большего не хочу! На поминки Андрей Бильжо предоставил свой ресторан. Новые веяния страны – художники зарабатывают бизнесом, а не рисунками. Не так давно ты рассказывал о посещении «Петровича», цены там оказались такими, что у первого карикатуриста страны не нашлось в кармане суммы оплатить бокал вина. Меня в этом рассказе волнует свое.
- Ты пил?! Тебе же нельзя!
- Совсем чуть-чуть, только вино. Не волнуйся.

Андрей перезвонил тебе на следующий день с тактичными уверениями. Вообще-то это не первый раз, когда он помогал тебе. Вот и сейчас предоставил свой ресторан, изрядно спасая наш с тобой кошелек. Прокормить эту ораву незнакомых людей я была бы не в состоянии. Так что спасибо Андрею Бильжо, с которым я, кстати, почти незнакома. Не его вина, что собрались какие-то странные люди, не имеющие к нам отношения. Я и ушла. И твоя сестра ушла со мной - чтобы быть со мной, а не с ними. Других родственников не было. Двоюродная сестра Рита – в Америке, в Филадельфии, а с Ильей ты никогда не был особо близок; кажется, я с ним даже и не знакома, знаю о нем от тебя. Почему-то мы оба – и ты, и я – оказались среди своих родственников не то что чужими, нет, конечно, но и не близкими. Рита, приезжая изредка из Филадельфии, собирала родню. Прошлым летом наши приезды в Москву совпали, думали пойти к ней в гости вместе, но я по какой-то причине оказалась занята. Ты решил: и ладно, Рита собирается решать вопрос с памятником на могиле родителей, там надо что-то привести в порядок, собрать деньги. Да и с живущей в Москве родной сестрой почему-то общался нечасто. Помню, ты встретил меня в Шереметьево в мой очередной приезд и привез домой, и я, как обычно, повозившись на кухне, устало рухнула спать. Ты, чтоб меня не будить, поставил телефон к столу, за которым работал, – телефон буквально разрывался звонками в тот день. Накануне по телевизору прошла передача «Дог-шоу», в которой ты снимался, и знакомый народ, сразу вспомнив о твоем существовании, названивал, радостно сообщая, как ты выглядишь. Я ту передачу не видела – летела к тебе на крыльях любви в прямом смысле этого слова. Крылья были «Аэрофлотовские» или «Финнэйровские». Среди звонивших была и Люба.
- Представляешь, - говорил ты возбужденно, когда я встала, не выдержав мук сна под постоянный трезвон. – Любка позвонила! Посмотрела вчера передачу – и вспомнила про брата! За все время, пока ты в Америке, ни разу не звонила!
Ты не звонил ей тоже. Почему так получилось, не знаю. Не ссорились, не обижались – просто суетливая жизнь вела каждого своей дорогой.

В той передаче ты снимался вместе с Андреем Ростоцким. В перерыве разговорились. И Андрей сказал, что он, популярный актер и режиссер, которого знает вся страна, сейчас бедствует. По сути дела, семья живет на заработки жены.
- На заработки жены?! - усмехнулся ты. - Я через несколько дней свою жену встречаю из Нью-Йорка. Она там пока живет и оттуда присылает деньги. На это и существую. Все то же самое. Сейчас встречаю, прилетает на пару недель.
Так разговаривали два популярных в стране человека - актер и художник, приглашенные подзаработать в телепередаче "Дог-шоу".
- Понимаешь, интеллигентнейший парень, он фильмы умеет делать, а жить по этим новым законам не умеет: не наглый, не подлый, не пробивной… А сейчас властвует плебс, шелупонь!
«Плебс» ты ненавидел отчаянно - с его поп-культурой, которую правильнее было бы назвать «культурой поп».
- Все изменилось, - говорила мне моя подружка. И рассказала: она теперь зарабатывает тем, что переводит заново «Приключения Тома Сойера» Марка Твена. Я по наивности напомнила, что в свое время это уже сделал Чуковский, и даже неплохо сделал. Но подружка опять объяснила мне, нерадивой, что тот текст слишком сложный для современных детей, нуждается в упрощении. Я опять удивилась: вот уже сколько поколений во всем мире читают книгу на разных языках в разных странах – и никто не умер от умственного перенапряжения. «Ты не понимаешь, теперь положено попроще». Считается, что это по-американски. Конечно, если изучать Америку по каналам российского телевидения. Ты на этот мой рассказ махнешь рукой: деградация во всем. «Шелупонь!»

Кто мог знать, что вы с Андреем Ростоцким покинете этот мир почти одновременно. Он погибнет, сорвавшись в горах при съемках нового фильма. А может быть – тоже не выдержав властвующей шелупони.


Самое страшное - терять самых близких. Кажется, я закричала. Кажется, кто-то бросился ко мне. Кажется, это были Марина и кто-то из твоих приятелей. Кажется, Игорь Смирнов.

Тобой не только восхищались, тебе завидовали. Те, кто не понимали, что Господь знает, кому сколько давать. Эквилибрист слов и рифм смотрел на меня холодно и ясно. А мы-то с телевизором думали, что он и сам талантлив – как же телевизор укрупняет! Он нежно и с равнодушным пафосом, как наспех заученную роль, призывал к изданию твоих рисунков, даже не стесняясь того, что знает – и рисунки, и деньги, и вещи, и фотографии, и масса семейных мелочей, никому не нужных и не интересных, кроме нас, - все уже вывезено из квартиры. Говорил громко - рубил – чтобы я слышала. Показывая, что теперь тут главные они, не имеющие к тебе никакого отношения, а мне, мол, тут нечего делать... Я и ушла с поминок именно тогда. Всем хорош наш мэр – только прописку не упразднил... В том мире, куда я шагнула за тобой, потому что в этом без тебя меня действительно нет, в том нашем новом мире другой смысл, там каждый значит только то, что он значит сам. А рубитель своей собственной правды – пусть продолжает «пить со сволочами и приглашать мерзавцев в дом». Не бороться же мне, в самом деле, с этими серыми стройными рядами карикатуристов-юмористов, так смело говорящих по телевизору о беззаконии в России и столь же смело ринувшихся успеть поделить до моего приезда твои рисунки, славу, вещи, деньги – все то, что им не принадлежит. Я же прекрасно понимаю - у них схвачено все: от милиции, судов и газет до депутатов, министров и президента. Говорить вслух о беззакониях надо заслужить! Ты часто повторял, что не успеет захлопнуться крышка твоего гроба, как за твоими картинками ринутся все, кто не имеет к тебе отношения. Вот увидишь, - пророчествовал ты, - как они сбегутся! И добавлял: как же ты будешь без меня? «Не увижу, - резонно успокаивала я. – Меня без тебя не будет». А ты лишь грустно улыбался. Как же ты оказался прав!

Через некоторое время я набреду в Интернете на статью того поэта, посвященную тебе. Русские школьники, привезенные учиться в Нью-Йорк, лазающие по Интернету, как кошки по забору, оповестят о том, что меня разыскивают, и пояснят, как выйти на сайт русской карикатуры, о котором я и не слышала. В графе Address, проинструктирует меня юный компьютерщик, сын сослуживицы, надо набрать yandex.ru. Потом, в открывшемся окошечке - твое имя Виталий Песков. И все само откроется, как по волшебству. А там – анонсы обращения ко мне. Туда и кликать мышкой! Кликать я умею. Кликать – совсем не значит бегать по всей квартире за серенькой мышкой с возгласом: «Ау!» Это компьютерный термин, обозначающий нажатие кнопки на бандуре с шариком, которую сначала надо еще изловчиться установить на нужной строчке. Таким образом великий yandex.ru приведет меня в сайт карикатуры. «Ирине, вдове Виталия Пескова» - это мне. Потом главный бригадир сайта, узрев сию крамолу, не входящую в его коммерческие планы, поспешит стереть обращенное ко мне послание. А мир, открывшийся при помощи великого Яндекса, доставит к статье известного поэта, зачем-то пришедшего на твои похороны. «Никого не бичевал», - напишет он про тебя. Это ты-то – шелковый и пушистый?! Да ты бичевал их всех – от самых властных верхов до самых низов – до люмпенов, угодливо пасущихся в ожидании прописки, квартиры, издающихся книг и всех остальных благ. Бичевал с первых же рисунков.

Сколько же всего надуманного, придуманного вычитаю я про тебя! Никогда не рисовал политическую карикатуру, - уверял не известный мне автор со знанием дела. Какая ерунда, неправда! Рисовал. И в архивах «Литгазеты» наверняка хранятся эти рисунки. Рисовал и давно, еще в советский период, и потом, в постперестроечный.
Помню в мои регулярные приезды уже из Америки - на столе были разложены аккуратные стопочки вырезанных из газет фотографий Ельцина и других наших деятелей того периода. Ты велел к галерее высокопоставленных особ отнестись с уважением и случайно не смахнуть в мусорное ведро. Фотографии ты перерисовывал, старательно уродуя знакомые по телевизору черты – такова работа карикатуриста. «Нарисовал 50 000 рисунков, но большинство потеряно!» - повторяют наперебой разные газеты. Ну хоть бы удосужились посчитать, сколько всего-то дней отпущено Богом человеку! Для такого количества надо с ясельного возраста рисовать по две с половиной карикатуры в день! Откуда, из какой ошибки, описки, оговорки взялась эта цифра, гуляющая из одной статьи в другую, переписываемая людьми, ничего не знающими про тебя, да и мало интересующимися тобой. У них свои планы. Нет, рисунков твоих приблизительно 15 тысяч – точно подсчитать невозможно. И это очень много! Подъехать за оригиналами в редакции не всегда хватало времени – особенно когда я оказалась в Америке. Многие рисунки так и оставались там. Ничего – сохранялись публикации, ты рисовал копии, это было быстрее, чем специально ездить по редакциям. То, что ты считал для себя главным, ты перерисовывал, повторял, дополнял. Думали нанять помощников, тем более могли платить им в долларах – нам это было без разницы, когда я стала присылать деньги из США. Но ни один из курьеров, которых ты старательно нанимал, не подходил: никто из них не мог заменить меня для тебя, в этом нет их вины. Только новых хозяев жизни, как и прежних, это все мало интересует. Они даже не поняли, как ты их бичевал всю жизнь – просто своим существованием!

У вас в «Литгазете» когда-то давно была игра, придуманная Ильей Сусловым. Играют вдвоем. Один называет не глядя страницу и строчку в толстенной книге списка членов Союза писателей, попадая в имя советского литератора. Если можешь назвать хоть одно его произведение – рубль твой. В таком клубе не бичевать их, хозяев жизни, было нельзя, невозможно.

Ты бичевал их собственной свободой, нежеланием жить по их законам, собственной честью, собственной личностью. Господи, сколько же всего надо было перенести за это! А вызовы в большие кабинеты к большим начальникам, таким большим, что не умещались в собственных креслах, расплываясь во всеохватнических инстинктах...

Когда в «Литературной газете» появилась твоя картинка с изображением стаи птиц, летящей в клетках (моя любимая картинка, ты повторил этот рисунок для меня. Нарисовал на темной бумаге – другой не было. Вернее, немножко было - ее тебе для работы доставал в специальном магазине старейший карикатурист Борис Ефимов – но не тратить же ее на нас!), совсем высокое начальство позвонило меньшему и по телефону изрекло: баланс надо соблюдать! Если публикуете такое, то рядом должно быть и другое, балансирующее...

А когда в 70-х годах тебя пригласили на конкурс карикатуры за рубеж - на твое имя было прислано приглашение на адрес «Литгазеты», - "высокая инстанция" на твоих глазах разорвала это приглашение (я обнаружу оставленный тебе анонс через много лет, разбирая твои бумаги) со словами: «Вы понимаете, какому народу принадлежит ваше творчество?». Увы, пришлось понять. Хотя почему надо лишать какой-то другой народ твоего таланта, совершенно непонятно. Чем тот, другой, народ хуже нашего, советского?

Картинки поехали без тебя – с грифом «художественной ценности не представляет», без такой печати рисунки нельзя было вывозить за границу, – завоевывать первые премии на международных конкурсах. А тогда мы думали: как тебе, с твоим даром, оставаться в этой клетке...

Не так давно, в середине 70-х, в Америку уехал твой близкий товарищ. Сказать, что мы всерьез думаем об отъезде, нельзя, но все-таки… На эту тему думают все. Ведь понятно, что в нашем государстве должны когда-то закончиться продукты – их все меньше и меньше, ощущение такое, что новых не поступает.

По Москве ходила шутка – переиначенная фраза классиков об автомобиле: жена-еврейка – не роскошь, а средство передвижения. Америка в те годы представлялась нам каким-то чудом совершенства, а ведь на самом-то деле мы толком ничего про нее не знали. Это был какой-то свой мир, своя Америка, к которому – очень может быть – реальная страна никакого отношения не имела. Честно говоря, я абсолютно не готовилась к такому повороту. Я и английского языка не знала – закончила арбатскую французскую спецшколу, и специальность у меня имела прямое отношение только к русскому языку и литературе, т.е. иначе говоря – я вообще человек без специальности.
Поэтому твердила лишь одно:
- Я – только с тобой. Ты решаешь. Я без тебя там даже не прокормлюсь.
- Это понятно. Я на хлеб заработаю и в Америке, и не только на хлеб, но и на маслице.
У нас выработалась постоянная шутка.
- Ты даже не представляешь, как тебе со мной повезло! Я тебя материально обеспечу выше головы - если, конечно, все не пропью - вот одной этой… – Ты выставлял руки, переводя взгляд с одной на другую. – Вот… Какой?
- Вот этой, - старательно подсказывала я, принимая серьезную игру и указывая на левую руку.
- Да нет же… Вот этой тоже... – показывал ты и на правую руку.
Любимая игра: ты рисовал симметрично обеими руками сразу. Два абсолютно одинаковых зеркально противоположных «носатика» (не знаю, кто первый придумал так называть твоего постоянного персонажа – не мы) рождались одновременно. В этот момент хохота и визга вокруг не оберешься.

Ты бичевал смехом. Тем, что не был членом их партий - никаких, ни раньше, при советской власти, ни потом; не был членом ни творческих союзов, ни – уже много лет – коллективов. И вовсе не потому, что боролся с ними – ничего подобного. Просто с высоты твоего роста, то, что для других было верхом стремлений, для тебя казалось мелочью где-то далеко внизу, не слишком важной. Ты бичевал тем, что жил по собственным законам! Тем, что не был ими! Тем, что ты – Виталий Песков! Да разве это прощается?

В союз художников попытался вступить совсем недавно, - да и то по моему настоянию, - чтобы получить дачный участок в поселке под названием «Палитра», тут же, естественно, переименованном в «Пол-литра». Но с общественной жизнью не заладилось. «Там чего-то делать надо, какие-то взносы платить, а ты в Нью-Йорке», - объяснял ты мне по телефону. На связь с общественностью была брошена я. В общем, ты опять «не прижился». И только журнал “Лица” упорно называет твое имя в числе самых значимых людей, вызывая лишь очередной приступ зависти дружков-приятелей. А призы – за рисунки, за карикатуры, как твой «Золотой Остап» у нас в углу на шкафу, с которого я регулярно вытирала пыль. Не знаю, какой он там золотой, но тяжеленный – это уж точно!

Сколько же их там тогда стояло на твоих похоронах, за мной – правильных, сбалансированных, не бичевавших и «не бичевавши будете»? Где они все были, когда ты гордо умирал в одиночестве, а я, вот уж действительно как последняя идиотка, вкалывала в Америке, зарабатывая на твою операцию? Где они были тогда, когда надо было сходить в магазин и аптеку – и все, больше ничего, только это! Нет, на самом деле надо было отнести документы в поликлинику, подъехать в налоговую инспекцию. Но ты никого не хотел просить. «Вот вернешься в Москву, - говорил ты мне по телефону, - и сама все сделаешь». Ты ждал моего возвращения, ждал и боялся – я должна была привезти деньги на операцию. Какие-то деньги я оставляла нашей приятельнице, чтобы она заезжала к тебе; я назвала список продуктов – рыба, фрукты, овощи, курага - как мне назначили твои врачи. Но приезжал с сумками только редактор «Литгазеты» Евгений Обухов. Ты был верен «Литературной газете» всю жизнь. И Женя – администратор клуба «12 стульев» - не подвел, он тоже оказался верным. Он приезжал не за рисунками – рисунки ты отправлял по факсу, он приезжал, часто сам больной, простуженный, откуда-то из Подмосковного городка, где даже не проведен телефон – это в наше-то «мобильниковое» время! Ты назовешь мне только его, привозившего тебе продукты и лекарства, и добавишь свое обычное: не волнуйся. Мы решили: я приезжать в Москву пока не буду, с моими бесконечными и бессмысленными полетами туда-сюда мы не то что на операцию не наберем, а вообще все растеряем. И я, как в омут, бросилась в Америку в круговерть ловли долларов. Только названивала:
- Может, все-таки прилететь?
Ты раздражался:
- Ты прекрасно знаешь, мы не можем сейчас впустую тратить деньги! Я жду тебя в мае! Не волнуйся, все нормально. Тебе же врачи сказали: время есть.
Обещал чуть что – сразу вызывать «скорую». И я запрещала себе думать о том, как ты там один, совсем один, хотя, конечно, думала только об этом... И так до той самой секунды, когда я, возвращаясь с работы вечером, в восемь вечера по нью-йоркскому времени, не почувствовала вдруг тяжеленную пустоту, накрывшую полностью, с головой, с плечами, черную пустоту, от которой подкосились ноги, и голос внутри отчетливо объяснил: всё не имеет никакого значения. В Москве было четыре утра того страшного 12 марта 2002 года. Мне назовут именно это время. Но тогда, в ту минуту я не пойму, что обозначает это навалившаяся чернота, я механически сложу документы для твоего приезда в Нью-Йорк на долечивание после операции.

...Разоренная, развороченная твоя квартирка... К моему приезду ничего уже нет. Ни наших вещей, ни книг, которые собирал еще мой дедушка. Да не все ли равно теперь... Потом, через много месяцев, какие-то знакомые каких-то других знакомых рассказали, как к подъезду подъезжали машины, чужие люди выносили коробки и мешки, и кто-то из соседей узнавал знаменитости с телеэкранов... Подруга сразу потихоньку предупредила: домой мне нельзя; там засели какие-то художники, разбирают рисунки и собираются в квартире открыть музей. При моем появлении предупрежденная милиция меня сразу задерживает как лицо без прописки - уже за все заплачено, судиться бессмысленно, да и не того сейчас, перед похоронами. Она и ее мама настояли, чтобы я оставалась у них. Домой я попала с Петей только через несколько дней - вся квартира уже была разворочена. Исчезли не только рисунки. Маленькую коробочку с украшениями – память от мамы – надо бы отдать Любе, но ее вряд ли допустили сюда. Взгляд ухватил одиноко висящую в прихожей твою кожаную куртку. Я купила ее в маленьком бруклинском магазинчике за полцены – она была последней этого размера, и хозяин магазинчика честно показал заедающую молнию. Цена покупки возвеличивала ее в наших глазах. А молнию я решила починить сама древним способом намыливания. В результате произошло именно то, что и должно было – молния сломалась.
- Не трогай мою куртку! – возмущался ты мной по телефону, о кожаной куртке ты мечтал давно. – Привози как есть, Нонна Михайловна исправит.
Нонна Михайловна – мама нашей общей подруги, женщина потрясающей красоты и потрясающих талантов, кандидат всевозможных наук, работавшая в научном институте, шила она профессионально, и со всеми пошивочными сложностями мы привычно обращались к ней. Нонна Михайловна оглядела куртку, похвалила, но специальной машинки для кожи у нее нет, и отвела меня в обувную мастерскую возле Маяковки.

Американская куртка за полцены, оснащенная молнией из обувной мастерской с Маяковки, была тут же признана любимой и в первую же поездку оправдала присвоенное звание.
- Иришка, представляешь, - влетев домой, тут же сообщил ты, - сейчас в метро мужик уставился...
Ты решил, что он уставился на тебя – вот какая знаменитость в том же вагоне, - надвинул глубже на глаза кепочку-неузнавалочку. Оказалось, тот завистливо разглядывал куртку, а потом кивнул приятелю рядом: вот такую бы... Тот насмешливо ответил: посмотри, мол, кто в этой куртке – и зашептал: карикатурист... известный... конечно, у такого человека такие деньги на такую куртку есть...
Как же мы смеялись тогда – и грустно, и весело...
Теперь, в опустошенной квартире, эта куртка, уже изрядно поношенная, оставалась еще на вешалке. На полу – клочки бумаги, в углу – коробки, тюки, очевидно, с не подошедшей никому скомканной одеждой – моей или твоей, не все ли равно... Рисунков уже не было... Только оторванные обои...

Разобраться в твоих рисунках никто, кроме нас с тобой, не смог бы. Их почти полтора десятка тысяч, а многие – в нескольких экземплярах! Они лежали, расфасованные по разным пакетикам, конвертикам, папкам, коробкам и коробочкам... Их становилось все больше и места они занимали тоже все больше. Помню, я купила сразу много прозрачных папок - не в магазине, а возле метро по дороге в какую-то редакцию, куда ездила «сбрасывать картинки» - так ты называл развоз очередной порции твоих рисунков по редакциям - и получать деньги за опубликованные. Была зима, хлопья снега залепляли глаза, и бабуля-пенсионерка, приторговывавшая этими папками, отсчитывала мне их, перебирая покрасневшими на морозе руками – последнее время я старалась все покупать вот у таких бабулек, стоящих возле станций метро. Сначала ты сказал: «Куда столько папок?» А когда мы переложили рисунки, выяснилось, что я купила мало. В ход пошли опять те же коробочки и конвертики. Потом часть этих папок ты отправил мне в Нью-Йорк (у нас получилось два архива – в Москве и в Америке) – мне было удобнее раскладывать рисунки в них, а тебе больше понравились американские желтые конверты. Они так и называются в Америке: «желтые конверты» - и сделаны из особо прочной бумаги. Порядок ты любил и ценил до скрупулезности. На самом деле он действительно был необходим и в разборе картинок соблюдался неукоснительно – иначе ты не смог бы работать. Ты всегда знал, где какие твои рисунки лежат: оригиналы, ксерокопии, вырезки из газет и журналов, где давние работы, где последние... Неразобранной оставалась пачка на тумбочке с прислоненной к ней моей матерчатой черной сумкой возле дивана – эта кипа терпеливо дожидалась моего очередного приезда... В этот раз я опоздала...

Последние годы мы больше были врозь, чем вместе, и я привыкла сочинять тебе письма – по дороге на работу или с работы, в метро, в автобусе, просто в бесконечной беготне по Нью-Йорку, - а потом, прибегая домой, уже записывать. Письма получались иногда длинные, в несколько страниц, мне хотелось как можно подробнее рассказать тебе про Америку, потому что в телефонных разговорах всего не расскажешь. И я складывала их в конвертики, надписывая: «Виталию от Ирины». И получала такие же конвертики от тебя – только с надписью «Ирине от Виталия». Бог мой – сколько же этих моих писем скопилось у тебя. Как-то, в очередной раз приехав в Москву и разбирая ящики, тумбочки и шкафчики и пытаясь навести там порядок, я хотела выбросить старые свои письма, но ты не разрешил. Я и не тронула. Они так и валялись всюду – по всем ящикам, читаные и перечитываемые тобою – вместе с документами, рисунками, набросками, списками тем очередных карикатур, записями словесных шуток, которые потом обретут жизнь на странице «Литгазеты»: «Н.Е.Пойман – не вор». И еще частая запись на разных листочках бумаги: «Эра Иры»…

Эра Иры... Я последний раз подержала в руках эти листочки и свои письма. Я сожгла их – чтобы не попали в чужие руки, чтобы чужие равнодушные глаза не видели нашей тоски и отчаяния. Тех моих писем к тебе больше нет. Как нет ушедшей с тобой эры Иры.

Мы давно решили, что похоронены будем вместе, да по-другому и быть не могло. Ты смеялся:
- До смерти еще дожить надо!
Почему-то думалось, что никогда не доживем.

В последнюю нашу встречу мы все вспоминали, когда, в каком году, познакомились, так и не могли вспомнить. Конец 70-х...

В то время в квартире на Арбате у меня часто собирались компании: танцы, песни под гитару, бесконечные разговоры о судьбах России... Все это теперь, в наше время, кажется таким романтичным - анекдоты про советскую власть, умные разговоры про не менее умные книжки велись в таких милых компаниях, под громкую музыку и бутылки водки. Теперь те наши беседы, происходившие на самом деле в каждом доме, в каждой квартире, прозвали “разговорами на кухне”.

Оба эти рисунки родились давно: один – на события в Афганистане, идея другого еще раньше, в 1968-м, – на ввод войск в Чехословакию, но символичный их смысл будет актуален еще долго.

А сколько анекдотов того времени ты сочинил сам! Сидели как-то в гостях за столом, и вдруг ты наклонился ко мне:
- Забыл тебе сказать, я вчера придумал слово!
- Боже мой! Что ты еще придумал? Мне сухари сушить?
- Конечно, еще спрашиваешь! Знаешь, как я назвал машину, которая возит членов политбюро? Членовоз!
Слово это так быстро проросло в народе и укрепилось, как будто было всегда. Сколько раз потом на улицах, когда проезжали длинные черные «чайки», слышалось от прохожих: вон членовоз! А слово придумано в 1980-м или 81-м году!

Дом на Арбате старый. В стенах трещины, идущие через все здание. Трещины я – под твой смех - закрываю твоими картинками. Каждую весну с началом тепла начинается снеготаяние, причем начинается оно с нашей квартиры, в результате чего комната-кухня сразу выходит из строя. Собственно, плита уже давно перенесена в маленький чуланчик, а холодильник стоит в коридоре. И мама в отчаянии призывает ЖЭКовских работников и городских начальников прийти посмотреть на ее квартиру. Иногда ей это удается – суровые чиновники приходят, с любопытством разглядывают наш потолок, напоминающий Ниагарский водопад, про который они слышали, но никогда не видели, поскольку в нашей стране все сплошь - невыездные. Но любопытству и восхищению все равно нет предела. А летом приходят комиссии и рассказывают жильцам, что в доме этом жить не рекомендуется, поскольку деревянные перекрытия давно сгнили и могут рухнуть в любой момент. Жильцы, будучи опытным населением Арбата, прекрасно понимают, куда клонит высокая комиссия, и в один голос заявляют, что они родились и выросли на Арбате и здесь же собираются умереть, а если их посмеют выселить отсюда в какое-то Солнцево, Бутово, Беляево или подобное, они немедленно уезжают в Америку и Израиль одновременно, независимо от национальной принадлежности. Слова “Америка” и “Израиль” в то время воспринимались не только как бранные, но и еще хуже, записывать их в официальных отчетах нельзя было ни в коем случае, и все разговоры на том прекращались. Но однажды утром какая-то дама из комиссии столь красноречиво рассказала о сгнивших перекрытиях, что я поняла: дом упадет вот-вот, ждать он просто больше не может. А вечером, пока родители на даче, я жду гостей. Что делать? Все отменять? Но ведь люди уже договорились, придут. И я мудро решаю: никому ничего не скажу, а если дом рухнет, объясню, что я лично заранее ничего про это не знала. Я даже представляла себе, как это будет выглядеть: вылезу из-под обломков, сделаю удивленные глаза, а ты, конечно, как всегда, поможешь, не подведешь... Так что гости собрались на анекдоты о советской власти, выпили, закусили, потанцевали, а про обрушивание как-то даже забылось. Я вспомнила об этом, когда все разошлись и мы с тобой вдвоем, перемыв посуду и убрав остатки блюд в холодильник, снова их вытащили и сели за стол – моя привычка садиться за еду, когда гости ушли. Ты уже к этому привык. «Да этот дом, - смеешься ты, - так и будет рассыпаться, но стоять. Он и нас с тобой переживет!» Наш арбатский дом был построен еще до революции для служителей церкви, потом советская власть вселила туда сразу несколько рабочих семей, превратив большие удобные квартиры в коммуналки, а в 1941-м году, перед самой войной, были надстроены два верхних этажа – первые советские отдельные квартиры для крупных министерских работников. Квартиры планировались как однокомнатные, но по ходу строительства большую комнату поделили стеной пополам – получились две комнаты, потом во вторую комнату сделали отдельный вход, отчего часть ее ушла на коридорчики с поворотами. Так и получилась наша двухкомнатная квартира на Арбате, где я жила со своими родителями и куда ты постоянно приходил, постепенно перевозя вещи – большая груда дисков твоих любимых «битлов» и книг уже лежала у меня.

Однажды ты забежал ко мне на Арбат сообщить, как о тебе отозвался Ролан Быков! С каким пиететом и восхищением он говорил о тебе! Ты был счастлив: от такого мастера услышать хвалу!.. Ты отвечал, что это ты восхищаешься им, а тот только приговаривал: «Виталенька, да ваш дар куда значимее и моего, и еще скольких других мировых талантов. Трудно вам будет…»

Это было уже во время съемок мультфильма "Пиф-паф, ой-ой-ой!", когда ты работал в "Экране". До этого была "Литгазета" - самые счастливые твои годы. Вас было четверо - четыре мушкетера - четыре битла - четыре художника-карикатуриста. Наверняка в то время были и другие хорошие художники, но Ее Величеством Судьбой были избраны четверо... Вы навсегда остались вместе, даже когда жизнь развела в разные стороны. Первым ушел Володя Иванов. Он ушел навсегда - осталась его жена Тоня. Чуть раньше уехал в Америку Вагрич Бахчанян. Ты попросишь разыскать его, когда я окажусь в Америке - и я разыскала. Уже в первую же неделю моего пребывания в Нью-Йорке мне назвали номер его телефона и предупредили: он нелюдим, разговаривать со мной не будет. Я набрала номер. Женский голос автоответчика на английском языке... Как же говорить: по-английски или можно по-русски? Я заговорила, я сказала: Вагрича Бахчаняна разыскивает Виталий Песков... Больше ничего сказать не успела, меня прервал взволнованный голос: "Да! Я слушаю!!!" Умница и острослов Вагрич оказался совсем не нелюдим - просто он, как и ты, терпеть не может дурость и невежественность - то, чем так гордятся наши полуамериканизировавшиеся соотечественники, в большом количестве населившие сегодня материк Нового Света. Половина "русской Америки" повторяет его шутки, и для него это куда важней и интересней, чем завоевание и отработка «американских ценностей», не его это дело.

Ах, ваше «литгазетовское» братство! Это был особый мир, со своими законами. Там разрешалось то, что немыслимо было в другом месте. И ты оставался верен ему до конца своих дней. Хотя из штата ты давно ушел. Сначала – в мультипликацию, в созданный телеотдел «Экран».

Не все, что приходилось делать в мультипликации, делать хотелось. Были определенные правила игры: сначала нужно было сотворить «паровоз», за который уже дозволялось цеплять что-то по-настоящему интересное.

Помнится, подобным твоим «паровозом» был мультфильм «Дима отправляется в путешествие» - кажется, такое мудреное название. Премьеру дали аж в Доме кино, но ты сам посмеивался... Уж таковы были реалии жизни.

Перед премьерой мы, как водится, поссорились «на всю оставшуюся жизнь», поэтому привести меня в Дом кино ты попросил Марину, что она и исполнила: - Песок нас с тобой приглашает. Ты не любил, когда тебя так называли - Песок. Есть в этом прозвище что-то похожее на попытку принизить, коли не получилось дотянуться до тебя, а быть на равных хочется. Но не объяснять же всем, чтобы так не говорили; пробовал сказать – но кто будет слушать. На премьеру я пришла в чем-то легком и воздушном, потому что хотела выглядеть легкой и воздушной. В результате замерзла и весь вечер просидела в твоем пиджаке. В итоге то, что сейчас называется презентацией, а тогда просто «посидеть-отметить», прошло в хорошем бодром темпе.

Когда кто-то из твоего телевизионного начальства вскользь сказал, что Пескову можно то, чего не разрешается другим, эти слова, естественно, не простились, и при новом руководстве демократия победила, а ты, чертыхнувшись, вообще ушел из “Экрана”. С мультипликацией было покончено. Зато было покончено и с трудовыми коллективами завистников. Ведь в самом деле несправедливо: одному Бог нес – не донес, а другому – за четверых перепадает. Человечество равно только в своей бездарности. Это была травля – обычная мерзкая, гнусная травля, она и не бывает иной. Когда каждый отдельно – вполне начитанный, претендующий на интеллигентность индивидуум, а вместе превращаются в улюлюкающую толпу, орду. Говорили: «Выпендривается. Нескромен!» Бог мой, это ты - нескромен?! Если бы знали они – какая эта ноша, близость к Богу! Но этого они знать не желали! А ну их всех куда подальше, действительно! Индивидуальная работа на “вольных хлебах” тебе, безусловно, оказалась куда больше по нутру. Хотя на самом деле уходить из мультипликации тебе не хотелось – столько было идей... Часть из них в какой-то мере воплотилась в карикатуре... Но далеко не все.

Последний раз я забирала твою трудовую книжку из редакции "Труда", где она томилась в ожидании моего очередного приезда из Нью-Йорка в Москву. Заодно на Горького подобрала свою школьную подружку поэтессу Леночку Григорьеву, хоть увиделись. Так вместе и пошли в редакцию.
- Распишитесь его подписью, - шепнула кадровичка. – Вы же знаете его подпись, не первый раз...
Но это было потом, совсем потом, через много лет... А пока шумели и шутили веселые, лихие конца 70-х – начала 80-х.

"Оступился - и сухой треск" - делился ты собственными впечатлениями по поводу перелома ноги. А возвращался, между прочим, от любовницы. Помню, как в Доме кино ты ковылял на костылях, а я за тобой следом тащила сумку - выдали новогодний продуктовый заказ-паек, и тебе было неудобно: уж больно не по-мужски выглядело, что я тащу сумку.
Но приспособиться держать одновременно и костыли, и сумку так и не смог. Я шла следом за тобой и подхихикивала – не зло, конечно, а так – от глупости, от веселья, от того, что мне было хорошо и беззаботно рядом с тобой… Ты оформлял ресторан к празднованию Нового года. И тебя, в силу твоей абсолютной непригодности для городского транспорта, подвозил и увозил на машине твой друг Андрей Меньшиков.
Про твои (и до перелома ноги, и после) пьянки и гулянки с ним легенды ходили по всей Москве. Ходили-ходили и доходили до меня. И не только до меня. Понарассказывалось много. Но ты требовал, чтобы я никого не слушала, кроме тебя, и я, надо сказать, с удовольствием это выполняла: ну что мне, действительно, выслушивать - только расстраиваться. Бывало, что твои гулянки переходили все границы, ты плохо себя чувствовал, а я, несмотря на то, что вообще-то девочка тихая, время от времени ворчала: не хочу переходить из невест сразу во вдовы.
- Как это не хочешь? А придется... Ну, не сейчас, пока еще поживем... - успокаивал ты.
И потом опять приходил – с таким виноватым взглядом где-то наверху, на высоте твоего роста, такой смущенный, такой талантливый, заканчивающийся где-то там, у Бога... Ну, что ж я буду попрекать тебя...

Веселые, разухабистые годы конца 70-ых... Мы гуляли по парку ВДНХ большущей компанией, и я безбожно пропускала занятия в институте. По дороге встречали еще знакомых, и еще. В конце концов какой-то огромной толпой бродили по аллейкам между павильонами, останавливаясь у кафетериев и киосков с пивом и лимонадом. Все пили пиво, а я пиво не люблю, и мне ты, под общий смех, покупал стаканчик детского напитка – «Буратино», «Колокольчик» или «Саяны»…

...Мы сидим на скамеечке в парке ВДНХ, оторвавшись от остальной компании, и весело смеемся. Разговор идет о выгодах нашего брака. Ну, я-то – понятно, получу в качестве мужа известного талантливого художника, а зачем тебе вся эта петрушка нужна?
- А, вот! – вспомнил ты. – Я еще прост в обращении, в еде неприхотлив. Ем все, кроме молочного киселя. Киселем меня перекормили в Суворовском училище.
- Так это же опять моя выгода.
Снова задумываемся.
- Квартира есть на Арбате, - робко высказываю я предположение. – Но с родителями. Правда, с другой стороны, хоть покормят.
- Вот! – обрадовался ты. – А говоришь, какая выгода!
- И дача в Переделкино. Но там тоже родственники. И вообще это все не мое.
- Но там покормят?
- Покормят.
О моих кулинарных способностях ты всегда был определенного мнения, но на самом деле просто привычно ворчал. Не виновата же я, что, пока мы играем в «скрэбл», все подгорает и переваривается!
- Да с такими родственниками, которые покормят, ты богатая невеста, тебе бы какого-нибудь знаменитого...
- Так я за такого и выхожу, за знаменитого. Я же такого мужика нашла!..
Ты иронично кривишь губы и вздыхаешь, и в твоей улыбке читается столько всего: и моя наивность, граничащая с полной дуростью, и понимание того, сколько всего предстоит мне вынести, вытерпеть...
- На что я тебя обрекаю... Ведь сожрут... Вон уж и стая приближается, – смеешься ты. И ободряюще: - Но со мной ничего не бойся!
К нам подходит остальная компания, и разговор обрывается, переключаясь на что-то иное – такое же смешное, веселое, шумное, как все, что бывает только в молодости.

Странное это было время, вроде все работали – не работать было нельзя, это каралось уголовным кодексом, но в рабочее время весь советский народ, как правило, стоял в очередях, пил, гулял.
У тебя была картинка того периода: парень и девушка танцуют на вечеринке, и парень спрашивает: «Что вы делаете завтра на работе?» Не «после работы», а именно «на работе»! Эта картинка была опубликована в «Литгазете». Вот она: «ЛГ» за 23 января 1980, № 4.

Помню, я, как приличная невеста, стала вырезать твои рисунки, но ты сказал, чтоб я не занималась ерундой, потому что все важное у тебя есть. Когда через много лет я разбирала коробку со старыми рисунками, этого так и не обнаружила... Да и еще несколько, которые помнила, тоже не нашла.
- Что-то такое было, - вспоминал ты. – Где-то есть. Но это ерунда, - тут же подытоживал ты.
Самые важные свои рисунки ты не терял никогда. Сколько раз, уводя из гостей, я пыталась собрать и забрать твои рисунки, разбросанные на столе среди тарелок и бутылок. Ты останавливал: оставь. Знал: их соберут и заберут другие - ты словно спешил поделиться со всеми переполнявшим тебя, бурлившим даром Божьим. А они не понимали, насмешливо пожимая плечами: разбрасывается, не бережет!

Как-то по дороге – куда-то мы направлялись - говорю, что мне понравилась одна карикатура, опубликованная недавно в "Литгазете" - какого-то другого автора, абсолютно теперь не помню, какого, да и вообще, чем именно она меня прельстила. Но вместо хвальбы: вот ведь какая у тебя невеста - интересуюсь прессой, общественной жизнью, не замыкаюсь на личном, - услышала холодный чеканный тон: я должна знать одного художника, тем более среди карикатуристов, никаких других для меня существовать не должно. Урок пошел на пользу - больше подобных оплошностей не происходило. Меня поставили на место, зато место это – о, как высоко. Но если кем-то по наивности задавался вопрос о моем мнении о каком-либо художнике - естественно, кроме одного, - я всегда уходила от ответа - под одобрительный твой взгляд, а ты тут же сам вступал в разговор, заслоняя меня. В общем, к моему семейному статусу меня готовили основательно. Я тоже подходила к вопросу серьезно: записывала в блокнотик различные кулинарные рецепты, что попроще. Блокнотик подарила мне родственница, она же и вписала туда первый рецепт, крупно надписав его название: "Кура". Речь там шла о каких-то специфических соусах, в которых надо было выдерживать несчастное пернатое. Увидев эту "куру", ты долго хохотал, а потом сказал, чтоб я этого блюда не готовила - слишком сложно для меня: «Ты все перепутаешь и всех перетравишь».

В результате меня стало занимать, как вообще должна вести себя жена гения и что ее ожидает. Я поняла только то, что на первых - и даже на вторых - ролях мне не бывать никогда. Перебираю известные примеры. Гала Дали - в просторечье Елена Дьяконова... Как выглядела Констанция Моцарта, узнать мне не удалось, ее портретов я не нашла. Зато портрет Натали Гончаровой, одаривающей всех юных дев комплексом неполноценности, напечатан чуть ли не во всех томах сочинений Пушкина. Про Натали - известно дело - ничего хорошего в народе не говорят, и главное ее преступление - профессиональная непригодность по части русской словесности. А то, что это была любимая женщина самого почитаемого на Руси человека и только потому достойна особого уважения - об этом ничего найти не удалось. Даже в школе изучают перечень ее грехов и совершенно неправильных поступков. Ощущение такое, что великий поэт, весьма, между прочим, разборчивый в данном вопросе, выбрал какого-то монстра, только он про нее сказал: "чистейшей прелести чистейший идеал"... Все остальные знали про нее нечто такое, чего он - самый близкий человек – явно не предполагал. Оклеветанная, оговоренная вчерашними подружками по балам и журфиксам, а позавчерашними – любовницами собственного мужа, потеряв единственного защитника, да еще такого великого, да еще такого любящего, она осталась одна со своим горем, потеряв и другого близкого человека - старшую сестру, вынужденную выйти замуж за убийцу: по критериям того времени и того общества, так было положено - мода на одиноких матерей еще не подоспела. А не то услали бы Наталью Николаевну в долговую яму – то-то радость была б в свете! Только один деспот русский царь оказал помощь - оплатил все долги. Такова на Руси расплата - быть любимой женщиной российского гения. В общем, я поняла для себя одно - ничего хорошего меня не ожидает.
Еще Марина Влади... Ей придется немало глотнуть обид... А она будет только беспомощно оглядываться и спрашивать на не родном для нее языке, растягивая слова: "За что?" Наверное, неуважение - это такая наша национальная черта.

Близкий друг Владимира Высоцкого и хороший товарищ моего отца сценарист Артур Макаров рассказал, что Марина попросила приготовить ей место возле могилы мужа, но крупные сановники (казалось бы, причем тут они – самые близкие люди и после жизни должны оставаться вместе) отказали ей. Просто чтобы показать, какие они главные. Через несколько лет они – или такие же, все равно безымянные – присвоили Высоцкому посмертно звание (звание в советские времена обозначало повышение зарплаты) – наверное, чтобы смешнее было. И чтобы показать, что могут все. С Владимиром Высоцким ты давно хотел познакомиться. Даже не так - вы оба очень хотели познакомиться друг с другом. И возможностей было полно, и общих знакомых - сколько угодно. Однажды какие-то родительские приятели попросили мою маму – она работала врачом в больнице – организовать одиночную палату для Высоцкого, Марина Влади должна уезжать и боялась, что он сорвется. Она сама привезла его и тут же уехала в аэропорт. Посмотреть на звездную пару высыпал, естественно, весь персонал больницы. Вердикт наших нянечек и сестер оказался неожиданным: до чего же несчастная баба – и этого страшно оставлять одного, и во Франции дети без матери – и за всех душа болит! Владимир Семенович пробыл тогда в больнице около месяца.
Ну, не идти же знакомиться в больницу! Успеется!
Почему-то не получилось, не успели. Уж, казалось бы, давно пора понять, что надо торопиться со всеми делами, а все кажется, что жизнь долгая и столько времени впереди...

Мы стояли в июльскую жару 80-го года в толпе на Таганке. Встретили много общих знакомых, несколько раз теряли друга, несколько раз находили в этой толчее, пришедшей проститься с великим поэтом. Неожиданно появились отряды конной милиции. Что за умник придумал их вызвать - так и осталось тайной. Москвичи, не очень хорошо знавшие правила коневодства, бросились гладить лошадок. Наездник в милицейской форме - трудно представить себе что-то более нелепое - в ужасе орал: "Отойдите от лошади!" Ты объяснил: ни в коем случае не подходить к лошади сзади - прибьет копытом. Да и вообще лошади могут испугаться толпы и понести. Откуда ты, всю жизнь проживший в Москве, так хорошо все это знал, - я уже не удивлялась. Я давно поняла одно: я должна тебя слушаться - тогда все будет в порядке. У тебя феноменальный Ангел-хранитель, он тебя и ведет по жизни. Собственно, ты мне это и сам объяснял не раз.

Стая голубей, вдруг взлетевшая, когда из дверей театра вынесли гроб... В этом было что-то символичное. Кажется, не было поэта, не посвятившего хотя бы строчки этому странному совпадению - да и совпадению ли?
"Я пойду с ребятами помянуть, - ты отвел меня в сторонку и отдал кошелек и большой желтый пакет, на дне которого бултыхалась маленькая книжонка. - Завтра подъеду к тебе..."

По уровню дарования – дара Божьего - многие сравнивали вас, Высоцкого и тебя. Однажды я разговаривала с одним актером из «Таганки» и задала вопрос про Высоцкого. Красивое одухотворенное артистическое лицо тут же окрасилось гримасой презрения:
- Ну, причем тут Высоцкий?! Почему все спрашивают про Высоцкого? Да кто он такой? Обычный актер, без званий!..
Ты тоже - "обычный художник, без званий". Звание у тебя так и осталось одно – гениальный художник-карикатурист. Уже в постперестроечное время мы смотрели передачу памяти Высоцкого. Кто-то рассказывал, как товарищи по сцене недолюбливали его, даже ненавидели. Вернее – нет. Ненависть – это открытое чувство. А то была улыбчивая ржавая зависть, усмешка. Я подняла на тебя глаза, и ты ответил молчаливым кивком, чуть скривив губы. Как все похоже! Как трудно, как немыслимо трудно быть лучшим, быть единственным! Наверное, и Пушкин, сочиняя «Моцарта и Сальери», говорил о себе. Посредственность всегда собирается в группы, чтобы вместе, поддерживая друг друга, ненавидеть. Талант – всегда одинок.

Со всеми твоими житейскими проблемами ты потерял комнату в коммуналке, причем вместе с московской пропиской, и несколько лет прописаться не мог даже к маме, где ты на самом деле жил, пока не вмешался добрый человек – участковый милиционер. Он-то и водил тебя буквально за ручку по всем ЖЭКам и паспортным столам, чтобы прописать к маме, в малюсенькую однокомнатную квартирку в Новых Черемушках, и растерянно разводил руками: если даже такие люди в этой стране ничего не могут!..

Эта квартирка через много лет станет и моим домом. Именно сюда буду я возвращаться из Америки. Буду прислоняться к дверному косяку, вдыхая особенный, ставший родным запах. И ты, внося чемодан, наполовину забитый чужими вещами – неписаный закон соотечественников за рубежом прихватывать с собой оказии, - понятливо улыбнешься:
- Дома?
Чувство дома можно осознать, только оказавшись вдалеке от него.

Того милиционера ты часто будешь вспоминать в последние месяцы жизни: тот, чужой человек помог тебе, а сколько, казалось бы, близких, восхищающихся тобой, не пришли помочь – только сходить за продуктами. Ты оставался один. Лишь взошедший во весь экран рыбий глаз телевизора – бразильско-мексиканские страсти вперемежку с национально-патриотическими окровавленными трупами, да книги, да сканворды, которые я буду присылать тебе из Америки из русских газет, чтоб хоть чем-то занять в этом одиночестве – вот и все, что будет у тебя в твои последние месяцы, пока ты будешь ждать моего возвращения. Выпадали дни, когда не с кем было даже словом обмолвиться – это с твоим-то остроумием! Только редактор «Литгазеты» будет привозить продукты и лекарства – чтобы тебе не выходить. Я – далеко. Надя перестала приезжать – врачи посоветовали нам собирать деньги на операцию, а не тратиться на модные альтернативные препараты, платить ей нам стало тяжело; машина так и оставалась у нее, пусть – решил ты. У Пети свои дела, да он почти не знает тебя – твой сын познакомился с тобой уже взрослым, на 23-м году жизни, даже женатым; я к этому времени уже буду в Америке, и мы с ним сначала будем переписываться по Интернету, а уж потом познакомимся. Я торопливо буду объяснять, что не надо сравнивать меня с мамой, мама – это другое, ее никто не заменит. А мы – просто одна семья. И он ответит сразу, в тот же день, что все понимает и очень счастлив, что обрел еще одну родную семью – семью отца. Внука, родившегося почти за полгода до твоего ухода, ты так и не увидишь, хотя он получит имя, выбранное тобой, – Димка. Твоего отца звали Виктор Дмитриевич, и ты хотел, чтобы эти имена сохранились в семье. Поскольку Виктор в семье есть – мой сын, внук стал Дмитрием. Ведь молимся по именам. Димку я увижу уже без тебя. Петюша настоит, привезет меня, чтобы я увидела родного маленького человечка, несущего в себе часть тебя. О его рождении Петя меня оповестит по Интернету, дав полный родственный отчет – вес, рост. Вот так, ты стал дедом. А я тогда кто? Я же не совсем бабушка, а наполовину. Значит, полубабушка, а Димка мне полувнук.

Бог мой! Разве думали мы о том, как сложится наша жизнь, тогда, на стыке 70-х и 80-х! У вас в "Литгазете" была такая рубрика - "Что бы это значило?" Публиковалась какая-то несуразная фотография, а читателям предлагалось придумать остроумные подписи к ней. Читатели охотно включались в игру, и рубрика пользовалась огромным успехом. И тогда в народе появился анекдот про эту рубрику. Анекдот такой. Пара занимается сексом на Красной площади. Один читатель прислал огромное количество остроумных подписей. У него спросили: "Как вы придумали столько смешных подписей?", на что тот честно ответил: "Беру любую советскую газету, и все заглавия всех статей годятся на эту подпись". Анекдот по тому времени был очень смешным. Надо еще добавить, что слово "секс" было чуть ли не запрещенным, что придавало определенную смелость в интерпретации "фиги в кармане". Мы упивались этим анекдотом, и какую бы газету ни брали - тут же начинали жутко хохотать: действительно, все заголовки всех статей подходили под такую подпись.Москва пестрела плакатами об угрозе превращения ее в коммунистический город, но что это такое, никто не знал и поэтому не боялся. К тому же был обозначен срок – к 2000 году! Но это так нескоро, когда он еще будет! И нетрезвая страна пела веселые и торжественные песни о Родине, дружно выходила на субботники – ежегодный трудовой подвиг с целью большого спаивания коллектива, а по ночам читала взятые у знакомых томики Солженицына, Оруэлла, Набокова, «Доктора Живаго» Пастернака... Мы просто жили, просто знали, что когда-нибудь все-таки поженимся. Весь вопрос только в жилье – о покупке квартиры в то время и думать было нельзя, квартиры тогда не были личной собственностью и выдавались за особые заслуги перед партией и правительством. Лакействовать, уподобляться бездарности и необразованности – о, это не твоя сфера! А потому пока – гулялось, пилось, смеялось... Да разве молодость думает о старости и болезнях? Нет, конечно, и неприятности, и болезни – все это появлялось. Но ты не хотел об этом говорить – ты всегда боялся меня волновать, ты всегда все брал на себя, освобождая меня от любых передряг и просто неудобств. А когда я, разозлившись, понаделаю очередных глупостей, решишь потом, что сам виноват: не сказал, что ложишься в больницу – не хотел волновать.

...Мы гуляли по Арбату, как раньше. Только теперь по Арбату не ездит троллейбус 39, не ездят машины. Теперь тут полным-полно художников, обосновавших свое сообщество. Гуляем долго, вечер теплый. Не помню, осень это была или весна. Вышли на улицу, когда по Арбату ходила толпа, на перекрестках пели, читали стихи, потом постепенно все стихало - поэты и их почитатели расходились, разъезжались по своим районам, художники убирали мольберты. Оставалось уже немного людей. Шумная гудящая пешеходная улица постепенно затухала, гул голосов приглушался, но пустым Арбат не становился никогда - даже ночью тут шла своя жизнь. Многие художники тебя знали, то и дело останавливали нас, показывали свои работы, спрашивали твое мнение... Так мы и ходили с тобой, держась за руки...

В ночном магазинчике как-то после твоего большого гонорара купили шампанское и жвачку для Витюшки. А дома пили шампанское, смеялись, и я, как всегда, подкладывала тебе не кусочек повкуснее, а пачку бумаги и ручку...
- Родители еще не спят? Пригласи их...
А утром ты торопишься - быстрее домой, к маме: она после инсульта почти не встает.

Страна же тем временем жила своей напряженной жизнью. С Перестройкой и Горбачевым появилась какая-то радостная уверенность, что теперь все будет хорошо и правильно – и в стране, и в жизни каждого из нас. Что значит «хорошо», каждый представлял себе по-своему, а точнее - никак. Но все были довольны.

С Перестройкой на экраны телевидения вернулась когда-то всеми любимая передача КВН - клуб веселых и находчивых, где команды соревновались в юморе. И тебя опять, как давно когда-то, пригласили в жюри. Жизнь в стране возрождалась. Но в одной из передач все самые острые шутки победившей команды одесситов вырезали. На экраны к миллионам телезрителей вышла весьма пресная серая игра. За что присудили победу - неясно. Несколько членов жюри решили больше не принимать участие в программе. Ты, был, конечно, среди них - не прельстившись ни легкой славой, ни обещанными богатствами.


Только постепенно романтический пафос стал заметно блекнуть на глазах.
Со всеобщим счастьем как-то опять не получалось: цены росли, кто-то не желал поступаться принципами, кто-то, напротив, желал, кто-то организовывал путч, политическая и экономическая образованность народа росла день ото дня, все поучали правительство, как надо работать и какие именно реформы проводить, все всех разоблачали, выводили на чистую воду, книги писателей начали издавать не только за рубежом, но и на родине, да и вообще как-то неожиданно выяснилось, что за рубежом, а тем более в Америке, живут нормальные люди, а не сплошь враги человечества и прогресса. И оказывается, это не самый тяжкий грех - иметь родственников и друзей за границей. А уж что касается районов, некогда пострадавших от гитлеровской оккупации, то и там не сплошь жили все это время враги и предатели - во всяком случае, их можно принимать на работу, вреда они не нанесут - ну, кто бы мог подумать; жаль, что они к этому моменту в основном уже перемерли - кто от болезней, кто в лагерях.

Свободу вообще каждый понимает по-своему. Однажды тебе позвонили из одного нового журнала, не помню, из какого города – не Москвы, предложили сотрудничать. Ты спросил: какие темы, что именно их бы заинтересовало? Ответ был потрясающий. Оказывается, тебя пригласили к сотрудничеству не за талант карикатуриста, а за... русскую фамилию. Кругом столько жидовни и армяшек! - объяснили тебе. Этим открытием ты был искренне удивлен - все-таки привык людей оценивать по иным качествам. Но какой-то "добрый человек" сообщил этим милым ребятам-черносотенцам, что ты - ярый антисемит, и они решили тебя пригласить в свою компанию. Кто, как, откуда это взял - история, как водится, замалчивает. Все твои шуточки! Сколько раз говорила: до твоих шуток дорасти надо, не все поймут! А может, кто-то просто наболтал...

Конечно, женясь на еврейке, нельзя уж совсем не быть антисемитом. Но это специфический антисемитизм, по отношению только к одной еврейке – и только в особых случаях. Причем национальность в данном случае даже не упоминалась. Но я все равно цедила «антисемит» - чем еще объяснить недовольство незапланированными тратами или невзначай засорившейся мойкой?

Помню, мы однажды сидели в гостях у одного писателя-юмориста и вы оба хохотали, вспоминая, как на творческой встрече, проходившей однажды в Переделкино, ты оказался единственным русским по национальности и как все тебя с этим поздравляли! Смеху по этому поводу и выпито было, естественно, немало!
- Представляешь, мне еще только с черносотенцами не хватало иметь дело! - ужасался ты и сам же смеялся нелепости ситуации. - Страна, которая победила фашизм, принимает четко ту же политику! И прокуратура молчит, более того: позволяет выпускать такой журнал! Это значит, кто-то будет читать! Кому-то на мозги будут капать! Ну, страна! Она же создана для меня - тут же темы на каждом углу!

На каждом углу, действительно, тем полно - именно на каждом углу открываются ларьки, в которых продается все: от ананасов и детских сандаликов до презервативов и даже искусственных мужских органов. Прохожие, тогда еще не избалованные подобными зрелищами, с интересом рассматривают новые товары, прицениваются, узнают, что это, собственно говоря, такое выставлено, и очень удивляются, узнав: до чего дошел прогресс! Впрочем, нет - удивляются не очень. Наших людей уже ничем не удивишь. А покупать – все равно у большинства населения денег нет. Обнищавшие учреждения зарплаты выдают не каждый месяц, а многие вообще закрываются. Возле станций метро, рядом с собирающимися в стаи бездомными собаками – хозяевам самим нечего есть, вот и выгнали породистых некогда дорогих друзей человека (человечество давно поняло, как поступать с теми друзьями, которые больше не нужны) - создаются стихийные самодельные рыночки, на которых по дешевке продают собственную одежду и семейные реликвии – лишь бы получить деньги на еду и лекарства. В аптеках рецепты не обслуживаются – открываются специальные коммерческие отделы, где продают жизненно необходимые для больных лекарства. Чтобы купить упаковку на пару недель, надо заплатить пару месячных пенсий. В магазины теперь заходят, как в музей - посмотреть, себя показать. Купить нечего. Или вообще нет никаких товаров, только пустые полки; или такие цены, что только и остается издали смотреть. Озверевшие от нищенства, обманувшиеся в реформах люди готовы на все, лишь бы поесть, не умереть от голода и холода, не переломать руки-ноги в темноте незажигаемых фонарей... А Афгана тем временем возвращаются изуродованные, давно потерявшие разницу в понятиях жизни и смерти, никому не нужные мальчики – со своими правилами выживания: или ты – или тебя.

Как-то ты получил гонорар мелкими купюрами, а как раз на следующий день очередной глава финансового ведомства Павлов (очень удачно сравнимый с закромами родины) объявляет о недействительности 100- и 50-рублевок. Люди возмущаются – но привычно-безропотно: так, себе под нос: вот заработали деньги, которые государство неожиданно объявляет недействительными – все всегда у нас так! Но нам с твоими мелкими деньгами и менять-то нечего - несколько моих "бумажек". Когда я приехала в свой кооператив менять разрешенную сумму, мне даже подсунули чужие деньги - кого-то осчастливить. Все-таки потрясающий у тебя Ангел-хранитель - работает парень не покладая рук!

И вот во всей этой суматохе, когда страна фактически катится ко дну, американская фирма приглашает тебя на работу в США – по контракту. Там у нас появится, наконец-то, свое нормальное жилье. Но, честно говоря, я не знаю, что сказать. Ты же не бросишь умирающую маму. Есть, правда, твоя сестра Люба... Но ты сам не уедешь. Взять маму с собой? Ты только отрицательно мотаешь головой - она не перенесет перелет, ведь практически не встает. Как тут быть? Конечно, контракт с американской фирмой - дело заманчивое.
- Ума не приложу, что же делать! - говорил ты и смотрел на меня. Ну, что могла я сказать?! Поехали за большими деньгами, а твою маму бросим?! Тем более, новая напасть – помимо инсульта у нее обнаружили рак, а это обозначает одно: еще несколько месяцев жизни. Врачи говорят, что надо делать операцию - так положено. Но кто-то подсказал: не мучайте ее напрасно - ничего не поможет, да и операцию она не перенесет, потом не простите себе. Теперь надо решать: класть ее на операцию или не надо. Принимать подобные решения - не приведи Господи!
- А что Люба говорит?
- А что Любка? Смотрит на меня и ждет, что решу я. Не могу решить, только об этом и думаю. А мне надо еще картинки веселые рисовать. Мне сейчас только до картинок. Веселых.
От контракта пришлось отказаться. Все так и осталось: ты приезжаешь время от времени по вечерам и уезжаешь рано утром - нервничаешь, торопишься домой:
- Витя! Ты готов? Сегодня я тебя отвожу в школу. Портфель собрал? Все проверил? Сам проверил или с мамой? Настоящий мужчина должен сам проверять свой портфель. Идем быстрей. - Чмок-чмок - это со мной и мне же: - Не забудь отвезти картинки в редакцию и деньги получить. Доверенности у тебя.
И, надвинув по самые глаза кепку-неузнавалочку, по которой тебя все и узнают, с моим сыном за руку, исчезаешь в лифте.

Как-то повел моего ребенка утром в школу, а я помчалась на работу. Ты позвонил мне туда.
- Все нормально, отвел в школу. Твои родители заберут его.
А дальше началось «пропесочивание». На этот раз выяснилось, что я не так воспитываю ребенка: «Ты отдала его в хорошую школу – это правильно. Но у парня не должно быть комплекса неполноценности».

Где ты нашел в моем ребенке комплекс неполноценности! В общем, чтобы он чувствовал себя уверенно по сравнению с другими – детьми знаменитостей, ты объяснил ему, что и он может хвастаться одноклассникам: он - член семьи знаменитого карикатуриста. Переулок, где находится школа, носит название Спасопесковский – по церкви Спаса-на-Песках, которая тут стояла. Тысячи раз я проходила мимо – не обращала внимания, ты – не заметить не мог.
- Вот видишь, - объяснял ты моему сыну. - Спасопесковский переулок! Песковский! Спасо! Это же в честь меня! Меня беречь и спасать надо!
Честно говоря, мне на работе некогда было все это выслушивать. Спросила, как мама – хотя ясно, что улучшений не будет.

А поздно вечером, когда я пришла с работы, звонит мама одноклассника.
- Витю иногда приводит в школу высокий мужчина в кепке. Это художник Виталий Песков?
Та-а-а-ак! Опять мою жизнь будут просвечивать насквозь...
- А что такое? – спрашиваю я.
- Нет, нет, ничего особенного. Но вот мой Саша сегодня сказал, что у Вити есть свой знаменитый художник, такой знаменитый, что даже переулок назван в его честь... И они всем классом обсуждали это... Но переулок назван не поэтому... А весь класс считает, что в честь Виталия Пескова!
- Так я же пошутил, - объяснял ты сквозь смех.
Какие уж тут шутки: таких, как ты, беречь и спасать надо. Да вот только не получается.

А в октябре ты ложишься в больницу - опять плохо с глазами. Накануне утром ты отвозишь маму к сестре, а вечером я приезжаю собирать вещи для больницы по списку, который тебе выдали вместе с направлением. Список длинный, один из пунктов гласит: взять с собой еду.
- Понимаешь, сказали, чтобы обязательно кто-то проводил в больницу: какие-то новые правила - там все объяснят, - говорил ты, как бы оправдываясь, что вынужден беспокоить меня. Ох, этот твой характер!
- Ну, слава Богу, что хоть сообщил, - ответила я, памятуя иную историю.
Ты снял с полки книжку-буклет - сборник рекламных картинок, которые ты делал для американской фирмы, открывшей свой офис в Москве. Последний экземпляр. Естественно, как оно всегда бывает, раздарил всем знакомым, кроме меня.
- А чего тебе дарить? - искренне удивлен ты. - Все и так твое. – Ты обводишь взглядом нехитрую обстановку комнаты, где живешь вместе с мамой. - Ну, возьми себе... Подожди, давай я надпишу... Чего бы тебе написать?
Так ничего и не придумав, что бы такое написать - естественно, каверзное, но с любовью, под мое "Некогда сейчас, уже поздно, давай складывать, рано вставать...", - ты суешь так и не надписанный буклет мне в сумку.
Один из этих буклетов фирма подарила Горбачеву, и тот вроде бы даже сказал, что ты его любимый художник.


Добавить в Избранное
Поиск
Карикатура
Шарж
Комментарии
Форум/общение
Инструкция и советы
Календарь
П В С Ч П С В
1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
Общение
Главная | Реклама | Обратная связь | Карта сайта
  Rambler's Top100